# Древний Рим. Имена удовольствий

Регина Грез

Русская журналистка волей случая попадает в Древний Рим времен расцвета Империи. Там она знакомится с робким поэтом Клодием, надменным консулом, разочарованным в женской верности, и дерзким гладиатором, который выиграл на арене много боев, но не устоял перед голубыми очами россиянки.

Красивая история с добрым юмором, терпкими нотками мелодрамы и хорошим финалом.

Яркие диалоги, откровенные сцены, колоритные персонажи. Любовь и преданность, семейное счастье… но все это нужно еще заслужить.

Чувственная сказка в антураже Древнего Рима.

Наталия


Со мной случилась невероятная история и потому хочу оставить ее на папирусе, чтобы записи могли прочесть хотя бы мои дети, а, возможно, и дети моих детей.

Вряд ли труд сей оценят потомки… Скорее всего, обнаруженные при раскопках древнего города, эти свитки попросту предадут огню, как некогда уничтожали античные фрески с непристойными изображениями. Остается верить, что один не слишком щепетильный священнослужитель заберет тексты в свою тайную библиотеку, а потом по секрету покажет соратникам.

Кто знает, сколько еще людей при копоти сальных светильников будут наслаждаться пикантными моментами необычной книги. О, если бы я только могла вернуться обратно в свой двадцать первый век, забрав с собой рукописи!

Пожалуй, лишь смутная мечта увидеть их изданными подогревает мой писательский пыл.

Но действительно ли я хочу вернуться в крохотную квартирку на окраине родного города после семи лет жизни на роскошной вилле Кордация близ Аквина?

А смогу ли забыть дом Гая Мария, тенистый запущенный сад, объединявший усадьбу консула с клочком земли опального поэта Клавдия Скавра?

Пожалуй, стоит возблагодарить щедрых богов за благополучное окончание моей опасной эпопеи и не роптать на судьбу, даже если мне предстоит закончить дни под ласковым небом прекрасной Древней Италии, когда весь Апеннинский полуостров, да и не только он, был в руках гордых римлян. Так о чем сокрушаться?

Сейчас я в кругу любящих людей, мой муж по праву считается одним из самых почтенных и влиятельных людей Рима, наш большой дом, воистину, полная чаша. И, кажется, к концу года я снова стану матерью, надеюсь, на сей раз, это будет здоровая и крепкая девочка, столь же очаровательная, как и ее брат.

Но я хочу рассказать все с самого начала… Мое имя – Наталия, и оно вполне подходит к той стране, где я сейчас живу, а фамилию с некоторых пор пришлось себе придумать как Русса. В память о Родине, о моих русских корнях. Моя настоящая фамилия Журавлева – здесь, в Древнем Риме, звучала бы весьма странно.

Семь лет назад я жила в провинциальном сибирском городе, заканчивала учебу на отделении журналистики Университета. Мои заметки частенько печатали в областной прессе, а в Интернете я вела свой блог для знатоков и поклонников литературы.

Всегда любила книги, с самого раннего детства, едва научилась читать. Я благоговею перед книгами до сих пор. Они обладают надо мной магической властью. Внушительный книжный шкаф всегда был моим иконостасом, но я не просто любовалась новенькими и потрепанными корешками за стеклянными дверцами, а постоянно перечитывала любимые произведения и пополняла свою коллекцию.

Собирание книг – моя давняя страсть, порой довольно обременительная для скромного кошелька. Как завсегдатай местных букинистических отделов, я также постоянно крутилась возле импровизированных уличных прилавков с книжными развалами. Что же поделать, в обычных магазинах книги сейчас дороги, а на улице, с рук, порой я покупала настоящие сокровища.

Может быть, вам доводилось читать повесть уральского писателя Николая Никонова «Золотой дождь»? Так вот, описание коллекционера, каким являлся автор, в точности соответствует моему темпераменту и повадкам.

Покупая книги или обмениваясь ими по интернету, особенно я любила красочно оформленные серии. Эта «книгомания» и привела к тому, что со мной произошло удивительное, невероятное путешествие в прошлое, мгновенно изменившее всю мою жизнь. Получится ли вернуться назад, в свое время, в российский город? Не буду загадывать, а просто опишу цепь странных событий.

Вот прямо сейчас, когда я пишу эти строки металлическими чернилами на куске папируса, мой названный дядюшка – Клавдий Аврелий Скавр сидит рядом и скептически покачивает головой. Благодаря мне он полюбил многих русских поэтов, но мои собственные литературные попытки, похоже его не очень впечатляют. К тому же он считает, я выдумываю сказку о своем прошлом.

Ну да ладно, у меня все еще впереди. Может быть, я даже настрочу настоящий любовный роман, а римский издатель Корнелий Марк Цинна выпустит опус приличным тиражом. Вполне вероятно, ведь жанр откровенного любовного романа в Древнем Риме еще не раскручен. Кажется, даже Апулей не создал свои «Метаморфозы». По крайней мере, я здесь о них не слышала. А значит, у меня есть все шансы прославиться (тихо смеюсь).

Как знать, вдруг имя Наталии Руссы дойдет и до наших дней, впрочем, говоря «наших», я имею в виду начало двадцать первого века, – то время, из которого меня и забросило в прошлое.

## Глава 1. Знакомство с Клавдием и Римом

> Ромул и Рем взошли на гору,
> Холм перед ними был дик и нем.
> Ромул сказал: "Здесь будет город".
> "Город как солнце", – ответил Рем.
> "Здесь будет цирк, – промолвил Ромул, —
> Здесь будет дом наш, открытый всем".
> "Но нужно поставить ближе к дому
> Могильные склепы", – ответил Рем.

> Н. Гумилев

Рассказ Натальи Журавлевой


Теплым июльским вечером с двумя ценными книгами в полупрозрачном пакете я возвращалась домой от некой пожилой дамы. «Помпеи: сгинувший город» и «Рим: эхо имперской славы». Через объявление на сайте «Авито» я только что купила эти коллекционные издания всего за шестьсот рублей. Правда, дама просила немного больше, но мы чудесным образом смогли договориться.

Я почти летела, не чувствуя под ногами земли, да и что там было чувствовать – брусчатку напротив ДК «Строитель» опять перекладывают. Кругом велись дорожные работы, из открытого канализационного люка торчал гигантский стальной провод и голова рабочего в оранжевой каске.

Я осторожно обошла аварийную машину с голубой надписью «Водоканал» и остановилась у пешеходного перехода через улицу Республики, крепко прижимая к груди свои сокровища. Наконец-то серия книг «Исчезнувшие цивилизации» будет у меня в полном составе! Теперь и Древний Рим в моих руках. Долго за ним охотилась.

Уже предвкушала, как размещу последние трофеи среди прочих книг ярко оформленной серии: «Греция: Храмы, надгробия и сокровища», «Викинги: Набеги с севера», «Инки: Владыки золота и наследники славы», «Рамзес II. Величие на берегах Нила»…

Это ли не счастье для начинающего, но очень азартного коллекционера!

За приятными мыслями я пропустила зеленый огонек светофора и запоздало рванула на четырехполосную дорогу. Звуковой сигнал, разрешающий движение пешеходов, отчаянно запиликал в ускоренном темпе, когда я почти добежала до противоположной стороны улицы. Почти…

Из-за поворота со стороны боковой улочки на меня вылетела большая красная машина. Я даже не успела испугаться, как вдруг оказалась на капоте, а потом полетела вниз. Единственное, что инстинктивно попыталась сделать, падая на асфальт, – это выставить перед лицом как защиту мои большие книги.

– Боги, хоть какие-нибудь, спасите меня!

Последнее, что увидела, перед тем, как потерять сознание – ожившие вдруг глаза статуи богини Юноны с фото на обложке верхнего издания, а потом я словно уронила лицо в чьи-то теплые мягкие ладони и погрузилась в беспамятство.

Очнулась я от щебетания птиц над головой, а еще расслышала звук бегущей воды – рядом был природный источник. Открыла глаза и попыталась пошевелить ногами. Убедившись, что могу двигаться, села, опираясь на руки. Странное дело, мне казалось, что после аварии я должна была очнуться в больнице или просто на обочине в окружении сердобольных прохожих. А здесь не то лес, не то сад…

– Господин, у нас в саду незнакомая девушка!

Ко мне приближался парень в странной одежде. На вид ему было лет восемнадцать, то есть немного меньше, чем мне, – загорелый, крепкий, с шапкой темных вьющихся волос. А за парнем, опираясь на толстую палку, ковылял худощавый человек неопределенного возраста. Тоже в серой хламиде, но гораздо длиннее.

У него было болезненно-бледное лицо, короткие, пепельного цвета волосы и несколько отрешенный взгляд. Но особенно меня поразил выступающий прямой нос над тонкими губами. Какое-то время подошедшие граждане рассматривали меня, а потом старший в хламиде сухо спросил:

– Кто ты такая и что делаешь в моем саду?

– Я – Наталия Журавлева. А вы кто?

Мужчина усмехнулся, возводя к небу глаза:

– Кто я… Да почти никто. Тень от пролетающей в небе птицы, пересыхающий родник… дерево с обрубленными корнями.

– Вы, верно, поэт! – польстила я, а про себя успела подумать, что вижу одного из пациентов стационара, куда меня успели поместить.

Но почему мы на улице, а не в палате? Должно быть внятное объяснение.

После моего отзыва странный человек поглядывал на меня уже с нескрываемым любопытством:

– Да, я поэт. А разве еще заметно?

Я поднялась с травы, на которой до сих пор сидела и несколько театрально продекламировала:

– А можно вовсе не писать стихи,
Ни строчки, ни строфы, и быть поэтом,
Но выдаст неизменно взмах руки,
И будут говорить глаза об этом!

– Хорошие слова, – похвалил незнакомец, – кто их сказал?

– Простите, даже не помню.

И впрямь досадно, я знаю наизусть множество стихотворений, но некоторые без авторства. Лирика подождет, надо заняться вопросами поважнее.

– Скажите, пожалуйста, мы в больнице?

Возможно, меня привезли в больничный комплекс за городом. Вот вышла я погулять из палаты и опять упала в обморок на зеленую травку, почему же ничего не помню…

– Это моя усадьба и в лечебницу она еще не превратилась, – слабо улыбнулся мужчина, опираясь на свою клюку.

Я сообразила, что долго стоять ему было тяжело. Значит, все-таки он проходит здесь лечение, и мы в какой-то частной клинике. Невольно насторожилась.

– А где мои книги?

Вот был бы настоящий удар! Потерять в суматохе «Древний Рим» в 2-х томах, этой напасти мне только не хватало.

– Скажите, пожалуйста, их забрали с дороги? И еще моя маленькая сумочка, там кошелек и ключи от дома. Где все хранится? У вас?

– Здесь нет никаких книг, посмотри получше вокруг, Элиав… Мое личное собрание в доме, правда, половину пришлось продать. Проклятая бедность!

Я еще раз внимательно оглядела стоящих передо мной людей, потом обвела взглядом густую растительность сада, обратив внимание на небольшой источник, вытекающий из разбитого каменного кувшина. Страшная догадка заставила меня похолодеть, я тут же начала отчаянно щипать себя за руки, чувствуя при этом обычную боль.

– Я умерла, да? Там, на дороге, когда ударила машина, меня не успели спасти? Получается, я сейчас на небесах. А вы… вы тоже умерли или здесь живете всегда? Может, вы… – я даже вздрогнула от такого предположения, – может, вы Господь Бог?

Парень, которого назвали Элиавом, отшатнулся в сторону, взирая на меня с крайним недоумением, а потом бросил вопрошающий взгляд на старшего спутника. На лице же последнего появилась сдержанная улыбка, теперь темно-серые глаза смотрели весело.

– Богом меня еще никто не называл! Откуда же ты взялась, как смогла перелезть через ограду, она ведь очень высокая, хоть и грозит кое-где обвалиться. Ты здесь пряталась, тебя преследовали? Ответь прямо, ты – рабыня?

«Уф! Ничего себе! Уже в рабыни определяют. Может, это какой-то театр на природе или киносъемки…»

– Я понятия не имею, как оказалась здесь. Я свободный человек из города Тюмени. Со мной случилось несчастье и последнее, что помню – книги на асфальте. Если это не рай и вы не бог, то тогда – кто вы, и где именно находится ваша усадьба?

Мужчина церемонно поклонился, поморщившись, словно от боли. Я заметила, что правую ногу он держит чуть согнутой, почти на нее не опираясь.

– Меня зовут Клавдий Аврелий Скавр и когда-то я считался хорошим поэтом. Со мной тоже пару лет назад произошло несчастье, и с тех пор я уединенно влачу бремя жалкой жизни в единственном доме, что остался после выплаты всех долгов. От голода спасает лишь небольшая полугодовая рента, из рабов только Элиав да старый Мапроник. Мы едва сводим концы с концами, но я стоически терплю все невзгоды. Оставшиеся друзья добродушно называют меня Клодием.

– У вас древнеримское имя и одеты вы соответственно… странно, – пробормотала я.

– Я принадлежу к знатному, но обедневшему роду. Своими предками я, действительно, могу гордиться, жаль, что обо мне некому будет сказать то же самое. Вряд ли я уже обзаведусь семьей и продолжу свой род.

Клодий грустно улыбнулся и покачал головой, словно о чем-то сожалея. Мне захотелось утешить человека:

– У вас, видимо, нет детей, но вы же еще не стар, мужчина может произвести потомство и в восемьдесят лет. Полагаю, у вас все впереди.

– Ты ничего обо мне не знаешь, раз в Риме недавно.

– А-а-а, – только и могла протянуть я, чувствуя легкое раздражение, – как в Риме? Почему я вдруг в Риме?

– Да уж не знаю почему, – Клодий-Клавдий был немало удивлен моим вопросом, – наверно, сильно ударилась головой, раз ничего о себе не помнишь.

Подумав немного, добавил:

– Вряд ли ты приехала в Рим одна. Где твои родные, у тебя есть муж? Откуда ты, где твой дом?

Молча смотрела на него, не зная, что и подумать.

– Я из России, я – русская. Ну-у… Путин… матрешки… газопровод…

– Что это – Путин? Город? Где-то в Греции, должно быть? – рассуждал Клодий, переглядываясь с Элиавом.

– Так… Скажите, какой сейчас день и какой год? – быстро и громко задала я вопрос, вдруг ставший для меня чрезвычайно важным.

– Двадцатый день до майских календ 780 года от основания Рима, – уверенно ответил Клодий, и я просто «выпала в осадок», услышав его слова.

У меня подкосились ноги, я неловко плюхнулась на траву и уставилась на землю перед собой.

«Или меня разыгрывают или… Но это не может быть правдой!»

– Прошу вас, не шутите со мной, вы видите, в каком я состоянии, скажите честно, вы актер, да? Это театральная постановка в ботаническом саду?

Прежде доброжелательное лицо Клодия превратилось в надменную маску.

– Я полагаю, тебе следует поскорее отправиться на поиски родных. В моей усадьбе тебе больше нечего делать. Элиав, проводи-ка девушку до ворот.

Вот теперь меня охватила настоящая паника.

«Он собирается выставить меня за ограду? И куда я должна идти, кого мне искать здесь – в Риме, который еще, пожалуй, о Рождестве Христовом не слыхивал.

Кому я здесь нужна? Что мне делать?

В российское посольство обратиться или уж сразу в скифское, а может, купцов из Тартарии поискать? Расспросить добрый римский народ, далеко ли Древняя Русь да Великая степь. Ага, так меня и проводят по адресу… ближайшего дурдома.

Может, начать по улицам ходить, выкрикивая пророчества о грядущих веках? Нашествие гуннов им предсказать, мол, спасайся, кто может заранее?

Интересно, а восстание Спартака уже было? И гуси уже спасли Рим от галлов – нет, нет, это случилось гораздо позже… А какой император сейчас у власти? Вдруг Нерон или Калигула? У них вообще встречались приличные императоры или сплошь диктаторы и тираны. Так, может, Юлий Цезарь? Он был человек разумный. Или Марк Аврелий – философ, оставивший дневники размышлений "Наедине с собой".

Самое обидное, что историю Древнего Рима я знала весьма смутно, по школьной программе. Больше всего мне запомнился учебник за пятый класс, там было множество цветных иллюстраций и фотографий. Я лихорадочно прокручивала в голове сюжеты знакомых фильмов на древнеримскую тему.

Один страшнее другого: «Спартак», «Гладиатор», «Последний легион», «Центурион», «Помпеи»… Еще зачем-то вспомнилась «Таис Афинская», она же была гречанка, которая подожгла дворец Ксеркса. Вдруг вспомнилась прочитанная в юности книга о правлении Калигулы. Сплошь сексуальные извращения и реки крови.

Все, мне конец, прощай любимый русский городок, карьера журналистки и моя книжная коллекция. Пропаду ни за грош или что тут у них в ходу сейчас – сестерции какие-нибудь.

Я с бьющимся сердцем смотрела в спину удаляющегося Клодия. Он заметно хромал. А рядом со мной, словно статуя, замер стройный Элиав. Имя-то какое красивое… Стоит себе и терпеливо ждет, пока я соизволю подняться с земли и руку предложить в помощь не решается. Точно – раб, совсем запугали парня.

И тут я поняла, что мое единственное спасение – это остаться в том самом месте, куда меня занесли виражи времени. Как занесли, так и вынести могут. Мне бы только дожить до счастливого дня.

– О благороднейший господин Клодий!

«Полное его имя я уже благополучно забыла».

– Простите великодушно мою невольную дерзость и позвольте сказать пару слов в свое оправдание…

Что зря хвастаться, я умела говорить, причем говорить красиво и убедительно, с нужными интонациями и мимикой. Возможно, у меня был ораторский дар и неплохие актерские данные. Римлянин остановился и медленно обернулся, что придало мне сил, а голосу звучности.

– Я мало что помню о себе, но точно знаю, что я из приличной семьи. У меня нет знакомых в Риме. Боги направили меня в ваш сад не случайно. Возможно, в этом есть какой-то добрый знак и для вас.

Позвольте же мне остаться на какое-то время под сенью вашего дома. Я знаю множество прекрасных стихов и песен, а также могу развлечь вас занимательными историями на всевозможные темы. Кроме того, я могу выполнять посильную работу по дому, могу готовить еду и мыть посуду, м-м-м, еще могу стирать и делать уборку. Я буду вашей помощницей.

Клодий воззрился на меня с величайшим недоумением. Не часто в его усадьбу забегала привлекательная разговорчивая девица с просьбой приютить ее на время. Даже старые друзья воротили нос от банкрота.

– Но мне совершенно нечем тебе платить, девушка.

– Мне нужна только крыша над головой и немного еды. «И одежда, и мыло, и куча-куча всего мелкого женского…» – с тоской представила я.

– Умоляю вас, господин Клодий, я стану вашей Музой и, клянусь Юпитером, вы напишете самые прекрасные стихи во всем Риме. Только не прогоняйте, я убеждена, мы пригодимся друг другу!

– Что ж… – пожал он худыми плечами, – оставайся, если тебе и впрямь некуда идти, но я вряд ли смогу предложить тебе хороший стол и достойную перспективу. Если ты ищешь спонсора, – это точно не ко мне.

– Спонсора? В смысле… гм… объясните получше.

– Ты милая молодая девушка из провинции, я верно понял? Ты не глупа и забавно разговариваешь, вероятно, также умеешь декламировать стихи и хорошо танцевать. Полезные навыки для одинокой карьеристки. Вполне возможно, что ты удрала от ленивого бедного мужа, чтобы в столице сыскать себе покровителя с кошельком потолще. Наш город, воистину, велик и полон таких возможностей. Мне кажется, у тебя очень деятельная натура и ты не надолго задержишься в моем скромном жилище.

У меня не нашлось слов в первую минуту, редкий для меня случай! Этот поэт «печального образа» меня чуть ли не в гетеры записал, ничего себе перспектива. Что-то не манит, извините…

– Должна вам заметить, господин, что я девушка приличная, образованная и с характером, а потому попробую обойтись без мецената. Я вполне в состоянии сама заработать себе на жизнь, буду очень стараться.

А на шее у вас сидеть не буду, не беспокойтесь, но вы только подскажите мне, куда можно обратиться, есть ли здесь у вас в Риме свободные рабочие места для добропорядочных женщин? Может, кому-то нужна секретарша или журналистка? Как у вас тут поставлено дело с новостями?

Чем больше я задавала вопросов, тем с большим сомнением глядел на меня Клодий, слегка покачивая головой из стороны в сторону.

– Мы все новости узнаем на Форумах или в термах, во время встреч с друзьями. Конечно, есть и книги и еженедельные сводки, но должен тебя огорчить, Наталия, все это исключительно мужское дело. Вот в Греции, я слышал, образованные женщины ценятся больше, но здесь… в Риме… обычно женщина занимается домом. Поэтому главная задача юной особы – найти себе достойного мужа и поддерживать семейный очаг.

– И как мне быть? Чтобы не умереть с голоду срочно подыскивать себе… э-э… спонсора, как вы выразились или выходить замуж?

– Одно из двух, ты быстро сообразила.

Вот незадача, не собираюсь я обзаводиться мужем годом выпуска до нашей эры, этого мне еще не хватало! И в публичные женщины тоже записываться не буду. Хватит с меня и своей второй древнейшей профессии журналистки.

– Дорогой Клодий, вы же меня не прогоните, правда? Вы добрый человек и не бросите девушку в беде. Я непременно компенсирую вам все расходы, вот только немножечко здесь осмотрюсь, и вам буду помогать, например, переписывать какие-нибудь свитки, ну… и все остальное, в пределах разумного и приличного. А может, перейдем на «ты»? Вы разрешите к вам запросто обращаться? Вы, конечно, человек почтенный, но еще далеко не старик.

Он тихонько рассмеялся и тут же снова поморщился от боли, согнувшись к своей клюке.

– Пойдем-ка присядем, я не могу долго находиться на ногах. Конечно, можешь называть меня просто Клодием, впрочем, ты это уже делаешь. Мне недавно исполнилось тридцать два года, к твоему сведению. Но если ты питаешь какие-то надежды на мой счет, я должен тебя сразу же предупредить… Наталия, я вижу – ты славная девушка, но у нас ничего не выйдет, ты не должна рассматривать меня в качестве возможного супруга.

Я к этому не способен. Мне не прокормить жену и будущих детей, скоро кредиторы могут отобрать дом, тогда я переселюсь в какую-нибудь из вонючих инсул вместе со своими рабами. Какая уж тут жена…

Теперь поэт грустно щурился на солнце, что стояло в зените, а я сидела рядышком на удивительно теплой, хотя вроде бы и каменной скамейке возле ручейка и размышляла, как теперь жить дальше и с чего же начать покорение Рима.

Пришло время оглядеться и оценить обстановку вокруг. Так, что мы имеем… двор обширный, огорожен высоченным забором из неровных плиток, словно застывшая пузырчатая масса. Лава, что ли вулканическая, где-то я об этом читала… Неподалеку за деревьями находится дом – большой, двухэтажный, буквой «г», терраса открытая на втором этаже… м-да… видно, что старенький и невзрачный домик, тоже из каких-то валунов да плиток.

И мне предстоит здесь жить! Девушке из двадцать первого века. Невероятное приключение!

– Элиав, принеси-ка нашей гостье вина и лепешек, она, верно, голодна с дороги.

Я умылась у бегущего по каменному желобу ручейка и с удовольствием закусила тем, что вскоре предложил мне расторопный юноша. Кроме маленькой амфоры со слабеньким вином на льняной тряпочке были разложены суховатые лепешки, мисочка с оливками и щедрый ломоть сыра.

Что и говорить, первая древнеримская трапеза удалась на славу. Клодий поглядывал в мою сторону с любопытством и даже улыбался, чем привел меня в отличное расположение духа. Замечательный дяденька, мы непременно поладим, и без всяких там спонсоров обойдусь, выдумали тоже! Замуж или в разврат… хорошенькие варианты для дамы из эмансипированного века. Нет уж, мы пойдем своим путем.

– Мир этому дому! Да вознаградят вас римские боги за ваше гостеприимство, дорогой мой поэт!

– Да… когда-то я считался достойным поэтом и даже начал задирать нос. И даже осмелился посвящать свои оды прекрасной Валерии Сцилле, но вскоре за это же и пострадал. Жених божественной Валерии нанял бродяг и меня жестоко избили прямо перед ее паланкином, она смотрела сквозь занавески и и потешалась, давая советы моим обидчикам. Я думал, что не переживу подобного унижения. Время все лечит, правда, с того дня я не могу быстро ходить и вдохновение покинуло меня.

– Какие тут у вас нравы царят! А женщины какие жестокосердные, вы же ей оду посвятили, могла бы и заступиться.

Клодий уныло вздохнул:

– А потом тяжба с Флавием, долгое лечение… дурные привычки и скверные друзья, которые исчезли, как только растранжирил состояние. Сначала я еще чего-то ждал, думал, поживу один, как аскет и от перенесенных страданий напишу величайшую поэму, мое имя услышат, обо мне еще будут говорит у входа в Ульпиеву базилику или на Форуме Цезаря, но этим мечтам не суждено было сбыться. Боги отняли у меня дар красноречия.

– Ага…

И сейчас же до меня кое-что дошло! Я от волнения поначалу не придала этому должного значения.

– А на каком языке мы сейчас с тобой разговариваем?

Римлянин покосился на меня с удивлением, даже жевать свой хлеб перестал.

– Латынь, разумеется. Хотя, я прекрасно говорю также по-гречески. Удивляюсь твоим вопросам, Наталия, впрочем, как и твоему странному произношению. Ты из Этрурии, я верно понял?

– Этрурия… да-да, точно, я же русская… из народа этрусков. Конечно! Этруски живут на северо-западе Аппенинского полуострова, и я как раз оттуда. Привет!

– Привет! А чему ты радуешься?

Но я ликовала, поскольку наконец смогла сочинить внятную легенду о моем происхождении. Да здравствует неведомая Этрурия и ее древние жители, нынешние тосканцы! Буду пока числиться среди них, надеюсь, паспорт с меня Клодий не спросит. Но самое-то главное, оказывается, я теперь такая продвинутая дама, что свободно говорю на латыни. Вот это сюрприз!

– Дорогой Клодий, прости, что перебила тебя, продолжай, пожалуйста, свой печальный рассказ, вот ты остался один, покалеченный разбойниками и любовью, а также весь в долгах…

– Когда я осознал, что вдохновение исчезло, хотел себя убить, а потом вдруг подумал, что всегда успею перерезать вены или принять яд, мне стало гораздо легче. Так я и жил одним днем, а вдруг да случится что-нибудь интересное, вдруг мои стихи вернутся ко мне, и я снова смогу творить и удивлять… Но уже иначе, совсем не так, как на заре своей беспечной юности, а жить скромно, степенно, радоваться самым простым вещам и никому не завидовать.

Я кивнула и важно продекламировала:

– Учусь довольствоваться малым,
Всех понимать и всех прощать,
Мне кто-то голосом усталым
Готов спасенье обещать.

Клодий высоко оценил мои собственные вирши.

– Вот-вот, что-то такое и было со мной, и ведь я дождался – появилась ты, теперь я чувствую, что наша встреча предопределена свыше Богами.

– Ну, конечно, тебе о-очень повезло, ждал чуда, а случилась я! Непонятная чужестранка с бурным темпераментом. Берегись, поэт, вот влюблюсь в тебя и задушу своей любовью. Есть у меня слабость к поэтам… Бывший мой мужчина тоже кое-чего сочинял, правда, я от него быстренько сбежала.

– Мне это не грозит, я не в твоем вкусе, тебе нравятся мужчины постарше и поосновательней, кто-то вроде… – Клодий небрежно кивнул в сторону забора.

– Кстати, что у тебя за забором, вон в той части, где виноградные лозы оплели трещины в камнях, слышишь? Звяканье металла и крики, там что, драка? Непутевые соседи?

– О, что ты, Наталия, с соседом мне повезло, вряд ли какой-то вор решит забраться. Хотя у меня, конечно, нечего красть, но все-таки гораздо спокойнее жить, если ты под боком у самого консула, чье имя Гай Марий Каррон.

– Гай Марий Каррон! Ух, ты – как же красиво это звучит! Как величественно… – искренне восхитилась я.

– А что значит консул? Постой, я припоминаю… Это почти император Рима, да? Или полководец? Кто у вас сейчас на троне? В чьих, так сказать, мощных дланях сосредоточена вся верховная власть? Случайно, не Октавиан, какой-нибудь? Не Траян?

– Ты верно шутишь, женщина… Я сразу заметил, у тебя очень игривый нрав. Великой Римской империей правит Юлий Цезарь Август Тиберий, конечно же. Да продлят дни его Боги!

– Та-а-ак…

Об этом императоре я знала немного, не у Тиберия ли в руках покраснело яичко, что подала ему некая Мария Магдалина? Тогда получается… Вот это да! Неужели меня закинуло в то самое время, когда по земле Иудеи бродил, пожалуй, самый удивительный и непостижимый человек, который называл себя Сыном Божьим…

Но поэт продолжал меня просвещать:

– Совет из трех консулов во главе с Императором решает все вопросы войны и мира.

– У тебя очень высокопоставленный сосед, Клодий, однако, не заметно, чтобы за забором кипела бурная жизнь, а ведь такие люди должны у себя всяческие собрания проводить, балы и приемы.

– Это не тот случай! Понимаешь, Гай Марий – человек суровый, военный, с юности привык к строгой армейской дисциплине и всякого рода лишениям. Его семья прежде не отличалась особым положением, Гай Марий всего достиг сам, своими силами и трудами и без родственных связей. Он отлично показал себя еще центурионом, и после первого же боя с галлами был замечен Клавдием, через недолгое время и сам стал трибуном.

К тому же консулом-то Гай Марий был выбран не так уж давно, всего второй год. Еще не успел обзавестись высокомерием и роскошными покоями, живет в доме своего отца в нашем не слишком привилегированном районе, на окраине столицы. Также говорят, что после триумфа в честь победы над германцами Император подарил ему прекрасное поместье неподалеку от Аквина. Ах, как хорошо быть обласканным Богами и людьми…

– Как все это интересно, Клодий! Я бы с радостью взяла интервью у такого знаменитого человека. А он очень старый, у него есть семья, дети?

– Каррону нет и сорока лет, а насчет жены… была одна история, говорят, ветреная девушка вышла за другого, пока он возглавлял долгий поход в Галлию, а потом Тиберий сразу же отправил его усмирять германцев. Мы должны были отомстить за гибель трех наших легионов, возвратить бронзовых орлов и прочие символы могущества Рима.

Император Август бился головой о стену, узнав о том, что его полки заманили в ловушку и перебили, словно коршуны цыплят. Сражение в Тевтобургском лесу продолжалось три дня. И руководил легионами Вар Квинтилий – человек, видимо, небольшого ума, раз не предвидел опасности, растягивая своих солдат в колонну чуть ли не по одному человеку. Полководец бросился на меч, когда понял, что поражение неизбежно.

Но каждый год в день поминовения этого страшного для Рима события, бедный Август бродит по Палатину и стенает в великой скорби:

"Вар, верни мои легионы! Вар, возврати мои легионы!"

Но должен с гордостью сообщить, что наш Гай Марий через пять лет после этой драмы наголову разбил воинственного Арминия и вернулся с великой победой. Вот пожалела глупышка Друзилла, когда консул с триумфом проехал на белом коне по улицам Рима под рукоплескания толпы, которая бросала ему под ноги розы и лавровые ветви. После предательства возлюбленной, с тех самых пор Каррон избегает женского общества…

– Переключился на мужчин? – не сдержалась я, и чуть не прикусила себе язык от неловкости, но Клодий воспринял мой вопрос совершенно спокойно.

– Вряд ли, хотя, знаешь, одно другому не мешает.

– И то верно, мы же в изнеженном Риме. Здесь всякие извращения в порядке вещей. Клодий, а у тебя есть подружка?

Поэт немного замялся, а потом признался как на духу, что не может себе позволить ухаживать за почтенной девицей из благородной семьи по причине своего безденежья и врожденной скромности. А путаться со всякими сомнительными девками из харчевен и лавок ему не позволяет гордость. Конечно, определенные мужские надобности он справляет, посещая общедоступных женщин, причем, все это ему обходится довольно дешево, всего-то несколько ассов в неделю.

Так, я выяснила, что асс – это почти сама мелкая медная монета у римлян в ходу, после нее только бронзовый квадрант. А вот уже четыре асса составляют бронзовый сестерций, а за один асс можно купить в какой-нибудь местной забегаловке тарелку супа и разок сходить в римскую баню… ну, то есть, как важно выразился Клодий, посетить термы.

Ах, да… я еще выяснила, что один литр средненького вина Клодию обходится ровно в один сестерций, а уж за шесть сестерциев можно приобрести небольшую амфору дивного фалернского, но сейчас ему это не по карману, хотя когда-то он только такое и пил. Попробовать бы разочек, что за амброзия…

Вот такая грустная экономика получается. Я быстренько подсчитала, во сколько мне обошелся сегодняшний обед под открытым небом и решила в ближайшие дни найти для себя цивилизованный источник дохода, пока мой благодетель и вовсе не разорился из-за лишнего рта.

Клодию еще надо двух своих рабов содержать, а от его Мапроника, я так поняла, вообще никакого проку, он уже на ладан дышит от древности. Дом держится на Элиаве – он помогает хозяину с записями, ходит за покупками, стряпает и стирает. Славный парнишка! Но меня больше интересует сосед.

– Клодий, скажи, а наш доблестный консул очень богат? И живет один в огромном доме? «Может, хоть к нему на работу устроиться…»

– Семьи у него нет. Мы с ним в этом даже похожи. Только в отличие от меня, У Каррона множество слуг и рабов, ему не приходится размышлять – купить на ужин тощего петуха или только сыр, вино и лепешки.

– Значит, Гай Марий в расцвете лет, богат и одинок – соблазнительное сочетание, – подытожила я. – Ах, если бы к этому всему он был еще и красавцем…

Сказать честно, мне вовсе не хотелось никем увлекаться, а уж тем более античными надменными мужчинами, что смотрят на женщин свысока, но надо же было развлечь Клодия беседой. Пока от меня никакой другой пользы не предвидится.

– Я его уже давненько не видел, а то, что помню… ну, мужчина и мужчина, хорошо сложен, высокий, мускулистый, только хмурый вечно… тебе такие должны нравиться.

– Да с чего же ты взял, что именно такие? Может, я как раз схожу с ума от молоденьких кудрявых мальчиков, у которых еще и молоко на губах не обсохло, вон смотри какая прелесть идет.

Мы оба разом посмотрели на Элиава, который нес в нашу сторону огромную гроздь черного винограда. Да-а-а… на такой «скромной» диете я точно не пропаду.

Да здравствует Средиземноморская кухня – сыр, оливки, рыба и виноград!

## Глава 2. Прогулка по Риму с Элиавом

> Мореплаватель Павзаний
> С берегов далеких Нила
> В Рим привёз и шкуры ланей,
> И египетские ткани,
> И большого крокодила…
> Суетились у галеры
> Бородатые скитальцы.
> И изящные гетеры
> Поднимали в честь Венеры
> Точно мраморные пальцы…

> Н. Гумилев

Прошло три дня. Я немного освоилась у Клодия и порой чувствовала здесь себя настоящей хозяйкой. Поэт постоянно сидел погруженный в свои думы и грезы, а мне передал ключи от кладовой, предоставив полную свободу действий.

Я тщательным образом изучила его жилище, облазила дом и двор вдоль и поперек, заставила Элиава сделать уборку комнаты, в которой собралась поселиться, изучила немудрящие запасы, выгнала грязнулю Мапроника с кухни, перемыла посуду и сама попыталась приготовить ужин.

У меня получилась удивительно вкусная похлебка из гороха с пряными травами, правда, без единого кусочка мяса, но вприкуску с лепешками, которые мы макали в душистое, подогретое на солнце оливковое масло – это было просто пиршество богов.

Ужинали мы прямо во дворе на некотором подобие низенького столика из серой вулканической породы, причем все вместе – Клодий, я и два наших «говорящих орудия труда», правда, Элиав с Мапроником сидели чуть поодаль и ели прямо на траве. Такой уж здесь был порядок.

Но я вскоре выяснила, что наш поэт демократически относился к своим рабам и даже нисколечко их не притеснял, хотя, по-моему, это было скорее от лени и рассеянности, чем из каких-либо гуманных соображений. Однако место свое «рабское» ребята знали хорошо и на рожон сильно не лезли. Да и кому там было лезть – из Мапроника уже сыпался песок, а Элиав был робкий по натуре и очень зашуганный, я быстренько начала им помыкать. Ну, в шутку, конечно, я по натуре девушка добрая.

А в этом что-то есть… Когда молодой симпатичный полуголый парень преданно смотрит тебе в глаза и спешит выполнить каждое твое поручение – вдохновляет и будоражит. «Элиав – туда! Элиав – сюда!»

– Элиав, нагрей мне воды, я не собираюсь ходить в вашу баню за квартал отсюда, как Клодий, да и лишнего асса у меня нет. Решено, буду мыться дома!

– Элиав, попроси-ка у Клодия для меня какую-нибудь старенькую тунику переодеться, мне надо свой сарафанчик постирать, кстати, где тут у вас мыло? Нет мыла… кошмар, а чем же вы стираете одежду? Что-о-о… нет, нет… лучше я песочком потру… кстати, чем ты сейчас занят, выжми хорошенько мой сарафан, а белье я сама, ты уже нагрел воду? Умничка…

Элиав краснел, бледнел, опускал свои большие очи с длиннющими черными ресницами и с готовностью мне подчинялся. Доля у него была такая, что же поделать. И еще, кажется, я ему начинала нравиться. После бытовых хлопот мы разговаривали на разные интересные темы. Я задавала вопросы, а он смущенно отвечал.

Надо признать, был он парень образованный и даже интеллигентный, сын какой-то распутной гречанки и вольноотпущенника, с малолетства был продан в рабство за долги отца и вырос при библиотеке, так что умел читать и писать на латыни и греческом, а потому был очень полезен Клодию, когда тот еще свои оды сочинял и записывал их на восковых дощечках или льняных тряпочках, которые затем свертывал гармошкой.

Когда я узнала грустную историю Элиава, стала его больше жалеть и помыкала им уже гораздо вежливее. Однажды после обеда я усадила его перед собой и заставила рассказать о своем детстве и юности в доме родителей Клодия, получилось настоящее интервью. Я даже сделала записи на кусочке папируса, что выпросила у своего благодетеля.

Дело в том, что я решила вести что-то вроде походного дневника, а вдруг да удастся вернуться домой и уже в своем времени смогу создать книгу о своих древнеримских похождениях. Этакие непутевые заметки…

Материала предостаточно и для комедии, и для настоящего детектива. Вчера, например, я подслушала любопытный разговор наших рабов. Мапроник ворчал, что я – безродная самозванка, околдовала доверчивого Клодия и хочу весь дом прибрать к рукам. Из-за меня в их спокойной прежде усадьбе нынче царит суета, чрезмерно расходуется мука и масло, не удается поспать после обеда, потому что звучат песни, смех и шелест тряпья. Намек на то, что я недавно перетрясла постели и выхлопала циновки, чтобы избавиться от древнеримской пыли.

Потоптавшись по моей биографии грязными босыми ногами, Мапроник повеселел, предложил Элиаву хлебнуть вина и принялся рассказывать пошлости о какой-то подружке, сравнивая ее со старой знакомой на предмет вместительности интимных органов. Причем, самого себя в любовных играх Мапроник считал могучим жеребцом. Оказывается, он притворяется старым и больным лишь когда надо наносить в дом воды или разжечь жаровню.

Реакция Элиава на эти байки порадовала, он добродушно посмеивался, отказываясь от вина, заступался за меня и от души желал Клодию восстановить утраченное здоровье.

– Наталия принесет удачу нашему господину. В день ее появления над садом кружили ласточки, а воробьи голосили так, словно читали гимны. Боги говорят с нами языком символов. Я хорошо умею их разбирать.

За эти слова я мысленно погладила Элиава по кучерявой голове.

"Расцеловала бы умницу! Даже римские воробьи на моей стороне".

Не век же сидеть в стареньком доме в окружении олив и смоковниц, когда рядом во всю кипит жизнь Великого города. И на четвертый день поутру я отпросилась у Клодия прогуляться по Риму. В провожатые мне, конечно, был назначен милейший Элиав.

Необыкновенное утро. Мы вышли из ограды еще на рассвете, когда солнце, окутанное туманной дымкой, только-только поднималось над горизонтом. Я бы ни за что не встала так рано, но Клодий сказал, что лучше всего проводить экскурсию по городу до обеда, потому что после обеда многие лавки и мастерские могут быть просто-напросто закрыты и можно просмотреть много интересного.

Оделась я почти по местным обычаям – длинный сарафан на широких бретелях и легкая шифоновая косынка на плечах, чтобы не обгореть на солнце. Мои сандалии вполне соответствовали древнеримской моде, а свои длинные русые волосы я заплела в две косы и свернула в узел на затылке, получилось очень прилично. С прической мне помогал Элиав, – смышленый парень быстро понял, что от него требуется.

Клодий выдал нам ровно один сестерций в виде четырех медных ассов на какие-нибудь скромные траты. Я понимала, что поэт мог бы прожить на эти деньги целый день, но, как гостеприимный человек, пожертвовал их мне на развлечения.

Дело в том, что мы с Клодием здорово подружились и даже договорились считаться родней на случай чьих-нибудь расспросов. Для любопытных соседей я теперь никто иная, как родственница поэта из Этрурии, приехала в столицу поглазеть на достопримечательности Вечного города на семи холмах. Все просто и ясно, здесь уйма приезжих всех национальностей и цветов кожи.

Воистину все дороги ведут в Рим.

Ave Roma, regina mundi!

Приветствую тебя, Рим, царь мира!

* * *

Наша прогулка с Элиавом началась с улицы Виночерпиев, где, собственно, и размещалась небольшая усадьба Клодия. Проходя мимо огромных бронзовых ворот, за которыми находились владения консула Каррона, я не выдержала и показала язык двум свирепым львам, каждый из которых держал в раскрытой пасти по металлическому кольцу.

Подумаешь, великий полководец, усмирил галлов и германцев, подумаешь, из-за одной взбалмошной особы все благородные римлянки ему теперь не по душе. Наверно, одними рабынями и перебивается да какие-нибудь элитные лупанарии посещает, у-у-у… рабовладелец допотопный! Поглядеть бы на тебя хоть одним глазком.

И вот мы выходим на улицу, где уже начали открываться местные магазинчики и лавки. Вряд ли мы будем что-то покупать, но ведь я же впервые прогуливаюсь по Риму, да еще по Риму «до нашей эры», хотя – это в моем понимании, конечно, ведь Элиав вполне равнодушно бросает взоры на изобилие местных товаров, на корзины фиников и слив, орехов и винограда, что виднеются на прилавках, выставленных прямо на улицу. А у меня просто разбегаются глаза…

Сколько красок, сколько щедрых даров местной природы! Да и не только местной… В такой крупный мегаполис, как Рим, в изобилии стекаются товары из всех завоеванных провинций: Сицилия, Корсика, Сардиния, Македония, Самния, Сирия, Фракия, часть Галии и древней Германии, часть Турции и Африки… А Карфаген?

Интересно, при Тиберии римляне уже взяли Карфаген, став полноправными владыками Средиземного моря, которое они гордо называли – Mare nostrum, то есть "Наше море"? Неужели великий Ганнибал Гамилькарович уже разбит… Надо непременно расспросить Клодия, выяснить политическую обстановку в империи.

А пока мы с Элиавом медленно бредем по мощеной улочке вдоль высоких домов, что напоминают наши старенькие пятиэтажки – «хрущевки». В древнем Риме такие многоквартирные жилища для среднего класса и бедноты называются инсулы. А самые нижние этажи инсул занимают торговые заведения и харчевни.

Пожилой бородатый мужчина зовет нас позавтракать у него, предлагая сыр и вареные яйца, гороховый суп и куриное мясо на шпажках, приправленное рыбным соусом, но мы отказываемся, поскольку еще не успели проголодаться. К тому же Элиав шепчет, что это довольно дорогая таверна, раз там подают гарум из Помпеи. Что ж, буду знать.

Дорога начинает заполняться народом в самых разных одеждах, и мой спутник предупреждает, что здесь скоро станет тесно. Элиав торопливо советует свернуть в переулок и прогуляться по улице Сапожников, где расположены мастерские по изготовлению зеркал, посуды и обуви. Я немного задерживаюсь возле лавки, где торгуют жемчугом, а также другими украшениями и красками. Зазывала на все лады хвалит сирийский пурпур, арабские благовония и амулеты из малахита.

Впервые в жизни, вот так близко я вижу настоящие слоновьи бивни, из которых двое молодых мужчин-рабов вытачивают какие-то статуэтки, готовясь, видимо, после оправить их в серебро или бронзу. Тут же у входа в лавку худощавый чеканщик наносит надпись на оборотную сторону женского зеркальца. Заказчик – молодой мужчина с букетом розовых крокусов в руках нетерпеливо ждет, переминаясь с ноги на ногу, похоже, спешит порадовать возлюбленную подарком.

Рядом продают цветы, из всего представленного великолепия я узнаю только люпин и розу, остальные напоминают фиалки, ирисы и нарциссы, а может, это их местные разновидности. И вскоре нос мой начинает щекотать волнующий таинственный аромат курений – Элиав тотчас объясняет, что мы проходим мимо небольшого святилища Изиды. И правда, люди заходят внутрь с цветами, наверно, будут молиться и дарить свои подношения Богине.

– А я думала, в Риме все поклоняются только Юпитеру и Юноне, а также Венере… еще Марс, да? Диана – богиня охоты и Бахус – покровитель виноделия, Минерва – богиня разума, войны и искусства… я все помню, оказывается, мы это еще в школе учили!

Элиав улыбался, опуская передо мной свои длинные, угольного цвета ресницы:

– В нашем городе множество иноземцев и всем позволено строить храмы для своего божества, открыто справлять обряды и устраивать пышные празднества, лишь бы при этом новые граждане почитали Римских богов и в том числе самого Императора Тиберия, ведь, считается, что он сам ведет свой род от Небожителей.

– А ты каким богам поклоняешься, Элиав? Погоди-ка, дай угадаю… не иначе как златокудрой Афродите, которая явилась миру из пены морской, ты же у нас наполовину грек? А также, конечно, прекрасному Аполлону…

Юноша немного покраснел и смущенно улыбнулся:

– В последнее время меня привлекает учение Митры. Весть о нем в Рим принесли еще легионеры, сражавшиеся в Персии на самых восточных рубежах великой империи. Я как-то послушал на площади одного жреца… Он говорил о том, что все люди равны и должны жить в мире… что на земле должно наступить Царство всеобщей любви и благоденствия… Бог Митра родился в человеческой ипостаси двадцать пятого декабря в Dies Solis – день рождения солнца и был распят людьми, а потом воскрес на третий день…

– Кого-то мне этот Митра сильно напоминает…

За увлекательной беседой мы и не заметили, как оказались на небольшой площади, запруженной народом. Мы с Элиавом едва успели схватиться за руки, как нас уже окружила толпа. Вокруг суетились люди, кричали зазывалы из лавок, раздавались мерные удары металла о металл из мастерской медника, мимо важно шествовала группа людей, тащившие на плечах нарядный паланкин. Рабы куда-то несут господина… или госпожу, чего уж тут непонятного.

И вдруг показались всадники. У меня даже дух захватило от такого величественного зрелища! Пятеро, статных мужчин на прекрасных лошадях медленно, но уверенно раздвигали толпу, а точнее, толпа сама разбегалась, пропуская таких важных «птиц». Еще бы у меня не появилось такое сравнение, на шлемах у двоих всадников развевались алые султаны из перьев, а их столь же яркие плащи величественно колебались при каждом движении грациозных животных.

– Преторианцы, а с ними сам…

Но я бесцеремонно перебила спутника, на меня волной нахлынули восторженные эмоции:

– Преторианцы – это солдаты императорской гвардии? Какие красавцы, особенно те двое, что впереди.

– Осторожнее, госпожа, нам лучше отойти в сторону!

– Сейчас, сейчас… ну, как они вырядились, просто кино какое-то, Голливуд шестидесятых годов, когда Кирк Дуглас в «Спартаке» снимался. Я должна их увидеть ближе – они настоящие! Да, погоди же ты, дай посмотреть!

Элиав оттаскивал меня к окраине площади, вслед за остальными пешеходами, а я будто завороженная, уставилась на того всадника, что сейчас двигался прямо на меня. Определенно, какой-то важный военный чин. Почему у него такое суровое лицо и грозно сведены брови, ведь в данный момент он не на войне находится и даже не перед своими легионерами. Вполне мог сделать физиономию попроще…

От этой мысли я невольно улыбнулась и вдруг решила немного пошалить, а именно, не долго думая, отправила хмурому вояке самый элегантный воздушный поцелуй и солнечную улыбку, а потом помахала рукой в знак приветствия. Привет из Этруссии, ой, то есть из России. Я здесь пока ее единственный представитель…

Мой дружественный жест вполне удался, но скоро Элиаву удалось меня оттеснить к остальному скромному люду. Мы только издали могли наблюдать, как мимо проезжает великолепная пятерка военных.

Как вдруг ее предводитель оглянулся и посмотрел мне прямо в лицо. На мгновение наши глаза встретились, я, конечно, снова улыбнулась оттого, что широкие темные брови мужчины удивленно поползли вверх, а губы сжались так, что выражение лица стало еще более мрачным. Вот зануда, наверно, привык ко всеобщему восхищению или даже преклонению.

Элиав неодобрительно покачал головой, осуждая мое поведение:

– Ох, госпожа, не стоит так дерзко глядеть на консула, он ведь ко всему прочему еще и наш сосед. И уже не один раз заступался за господина Клавдия перед многочисленными кредиторами.

– Какой еще консул? Где? – испуганно озиралась я.

– Он только что проехал мимо нас, госпожа. Вы пристально на него смотрели и даже махали ему рукой. Это было вызывающе и дерзко, – с нескрываемой укоризной произнес Элиав.

– Так что же ты меня не предупредил сразу? Господи, стыд какой! Я думала, это обычный командир римского войска, вижу в первый и в последний раз. Он ехал весь такой печальный, вот мне и захотелось его немного повеселить, поднять настроение герою, так сказать. А теперь мне даже по-соседски к нему не обратиться, даже в целях взятия интервью для потомков. Как же нехорошо получилось… – искренне страдала я, чуть не заламывая руки от такого конфуза.

– Я хотел тебе сказать, но ты не позволила, – справедливо упрекнул Элиав, и мне стало совестно.

– Давай договоримся, когда мы вдвоем, бросай свою скромность и робость, я такой же человек, как и ты, можешь запросто ко мне обращаться по любым вопросам. Мы же с тобой ровесники, ничего, что я немного постарше и поопытнее… «этак на двадцать с лишним веков». Будем друзьями, хотя можешь по-прежнему называть меня госпожой, я не против, это забавно.

Наконец-то мы выбрались из разношерстного людского сборища и еще долго бродили по окрестным улочкам, а потом вышли к Бычьему Форуму – большой площади, на которой размещался рынок скота. Мне это место совершенно не понравилось: шум, гам, запахи специфические, прилавки со свежим мясом и дичью, оленьи туши на огромных крюках, палатки торговцев, клетушки с живым товаром, и все кругом вопит, мычит и кудахчет.

Чуть ли не бегом мы покинули площадь и Элиав повел меня к рядам, где продавали специи. Здесь витали ароматы корицы, ее привозили в Рим из Китая, запахи чеснока, лаврового листа, черного перца, камфоры и куркумы, а еще в мисках лежал мускатный орех, имбирь и мякоть алоэ.

Римляне – настоящие гурманы, вполне могут позволить себе самые изысканные кушанья и приправы, но нам с Клодием придется довольствоваться более скромными блюдами, на соловьиные язычки и фуа гра из гусиной печени мы еще не заработали. Кстати, где тут можно перекусить?

– Элиав, может мы с тобой купим по кусочку пиццы.

– А что такое пицца, госпожа?

Вот тебе раз! Итальянцы, оказывается, еще не умеют готовить подобное блюдо. У них еще ничего не слышали о помидорах и моцарелле. А еще до Рима пока не добрались: картошка, фасоль, кукуруза и шоколад, точнее, какао-бобы. На сладкое только мед и фрукты – виноград, инжир, яблоки, персики и абрикосы. Гранаты из Карфагена…

Мы зашли в маленькую таверну и заказали самое простое и дешевое блюдо – лепешки с медом и воду, хотя я предлагала Элиаву взять для себя немного самого дешевого вина, но он, как порядочный раб, экономил деньги хозяина. И предложил на оставшиеся два асса купить еды для самого Клодия или Клавдия, так правильнее звучит имя моего благодетеля.

## Глава 3. Наш замечательный сосед

> Римлянин! Ты научись народами править державно!
> В этом искусство твое – налагать условия мира,
> Милость покорным являть и смирять войною надменных!

> Вергилий «Энеида»

Конечно, в античном Риме мне пришлось смиряться со множеством неудобств. Комната моя оказалась мрачной и плохо проветривалась, некогда яркие росписи на стенах выцвели и облупились, мозаика на полу растрескалась. Диванчик тоже себе не ахти. И единственный пустой ларь, где я могла бы хранить свои наряды тоже видал немало поколений родичей Клавдия Скавра.

Ладно, не до роскоши… Поэт жил скромно, правда, в окружении свитков, фолиантов, глиняных табличек и прочих текстовых документов своего времени. Куда хуже дело обстояло с мытьем и стиркой, что уж про одежду говорить.

Я берегла мой нарядный сарафан и ходила теперь в старой серой тунике поэта, по краю подола вилась пурпурная полоса, хоть какое-то украшение. Когда мне объяснили, что такую одежду носят несовершеннолетние римские отроки, я несколько приуныла.

А что оставалось делать? Приличная женская туника стоит аж пятнадцать сестерциев, где мне их взять? Солидные матроны надевают поверх туники еще столу и пеплум. В одних названиях можно запутаться.

Также надо было чем-то подбирать волосы, не хотелось подстригать длинную косу из-за перебоев с горячей водой. Я стянула из библиотеки Клодия красивый золотистый шнурок, что прежде служил закладкой, выстирала его и повесила на ветку обсохнуть. Буду им перевязывать свои русые кудри.

Но как меня угораздило подойти близко с стене, которая отделяла наш двор от владений знаменитого соседа! Любопытство, ох уж это мое неуемное любопытство… Из-за высоченных серых плит раздавалось металлическое скрежетание и воинственные возгласы, а иногда слышался грубый мужской смех. Чем они занимаются, интересно?

Может, у них спортивные тренировки проходят, хоть бы в щелочку посмотреть, ага… здесь заборчик пониже, и весь оплетен сухими и зелеными ветками, лианами. Сейчас я дотянусь.

Но тут над моей головой раздался шорох ветвей, и я увидела, как на стену, облюбованную мной для осмотра территории, села птица, похожая на нашу сойку. Но что меня особенно возмутило – в клюве она держала тот самый золотой шнурок – единственное украшение, способное сохранить в порядке мою растрепанную прическу.

– Отдай сейчас же, воровка!

Глупая птаха размером с крупного голубя, естественно, и не подумала возвращать ценный поблескивающий предмет. Сойка повернулась ко мне хвостом, скосила глаза книзу и поскакала вдоль стены все дальше и дальше. Тогда я подобрала с земли пористый обломок серой пемзы и со всего размаху запустила в птицу. Благополучно промахнулась.

Сойка улетела, но на прощанье «каркнула», а значит, выронила мое сокровище из клюва. Мне осталось только перелезть через эту ограду и поднять шнурок с другой стороны.

Все представлялось просто, но на деле оказалось почти не осуществимо. Стена была все же довольно высокой и карабкаться по ней можно было лишь опираясь на крепкие стебли лозы, похожей на гигантский одревесневший плющ. Однако я решила рискнуть, но при этом совсем не обратила внимание, что по ту сторону стены подозрительно смолкли все крики и звуки металлических ударов. На соседской земле установилась зловещая тишина.

Я цеплялась за самые прочные, на мой взгляд, древесные стебли и постепенно добралась до самого верха, потом подтянулась на руках и вскарабкалась на забор, удобно разместившись сверху, благо стена оказалась широкой. Но когда я бросила взгляд на соседний участок, замерла от страха и стыда.

В нескольких метрах от стены, на ровной, посыпанной песочком площадке возле невысокого фонтанчика стояли два мужика и один из них был громила совершенно черного цвета, только губищи лиловые. А вот другой…

Ну да, я его узнала, хотя сейчас он был в одной набедренной повязке, без своего роскошного плаща и шлема с перьями. У меня дыхание перехватило от этой сцены. Впечатляющий гражданин, конечно! Видно, что ведет активный образ жизни, много тренируется, мускулы вздулись на плечах и пресс рельефный.

Консул стоял, опираясь одной рукой на меч, воткнутый в бордюрчик из застывшей лавы. Еще парочку мечей держал в руках высоченный афроамерикан… стоп…

Америку не открыли еще, значит, это у нас просто африканец, например, нубиец. Причем, на голову выше консула и чуть ли не вдвое шире его в плечах, хотя надо признать, что и сам-то Гай Марий имел весьма атлетическое телосложение. И эти коренастые ребята сейчас уставились на меня с недобрым выражением на лицах. Стоит отметить, что чернокожий-то парень смотрел больше с любопытством, а вот его господин очень даже злобно.

– Кто ты такая и зачем залезла на стену? – повелительно спросил консул.

– Ну, во-первых, здравствуйте! Мое имя – Наталия, и я ваша соседка. А вы великий полководец и по совместительству консул Гай Марий, правильно? Очень приятно с вами познакомится! Я давно об этом мечтала.

Похоже, приветствовать меня он не собирался, а повел весьма грубую речь:

– Я тебя вспомнил! Ты была так пьяна на площади, что едва стояла на ногах, всем улыбалась и махала руками. Что ты сейчас делаешь в моем саду? Ты – воровка?

От таких нелепых обвинений я чуть не свалилось со своего насеста и обеими руками вцепилась в серую вулканическую породу, из которой состояла стена.

– Что за ерунда! Я ни капли не пила в то утро, я вообще не пью много вина, потому что быстро… м-м-м… короче, мне это вредно. И я улыбалась только вам одному, потому что вы первый римский всадник, которого я здесь увидела. Вы были эффектно одеты и красиво держались на лошади, а еще почему-то выглядели мрачно, хотя, может, так здесь принято выглядеть настоящим маршалам. Я же не знаю ваших обычаев.

Каррон уставился на меня и даже приоткрыл рот, что вдохновило на продолжение монолога.

– Я недавно приехала из провинции, из маленького этрусского городка и мне все здесь в диковинку. Позавчера я первый раз прошлась по римским улицам, и просто глаза разбежались – как же прекрасен великий город. Я привыкла открыто выражать свои эмоции, но, стоит признать, порой мне это очень вредит. Поверьте, я ни в коей степени не хотела вас обидеть своим поведением. И я не воровка, а родственница поэта Клавдия Скавра… правда, очень далекая, но все-таки родня. Клянусь вам в этом… м-м-м… Клеопатрой… то есть Венерой. Простите, я немного волнуюсь.

После моей тирады Каррон наклонил голову, словно в глубокой задумчивости, а потом снова перешел в наступление:

– Это ты сейчас бросила камень, попавший мне в спину? Что ты себе позволяешь, женщина!

– Какой камень? Ах, да, я хотела сбить сойку, которая унесла мой шнурок, вы его случайно не видели? Можно спуститься вниз и поискать в траве, ой… а вы не слишком пострадали? Я вас не ушибла? Простите! Я же не знала, что вы находитесь так близко от стены.

Мне было неловко и стыдно. Ничего себе знакомство! А если бы этот камень ему по голове прилетел? А если бы я местного консула жизни лишила? Все, приехали… Дипломатических связей с Древней Русью никаких, князь Красно Солнышко даже не вступится, тем более до нашей эры в славянских землях сейчас всем управляют скифские племена. Если верить Геродоту. Одним словом, не от кого ждать спасения.

Хвала местным богам, Гай Марий жив и здоров, даже имеет силы метать на меня разгневанные взоры. Но вот что он потом сказал, а вернее, негромко приказал своему могучему служащему меня возмутило до глубины души.

– Кромих, сними-ка мне с насеста эту птаху!

Я решила жестко протестовать:

– Кого снять? Это вы сейчас про меня?! Да какая я вам «птица», я – обычная девушка, приехала Рим посмотреть и себя показать, а дядя оказался так беден, что у него каждая ленточка на учете, а волосы нечем перевязать. Вам-то что? Вам не понять… – не на шутку разошлась я, впервые в жизни преисполнившись классовой неприязнью.

– У вас, наверно, этих сестерциев куры не клюют, у вас ни жены, ни детей, полное гособеспечение, даже тратиться не на что. Как это «сними с забора», с какой стати? Нет, нет, не надо ко мне подходить, я вас боюсь, я никогда близко таких больших черных людей не видела, не надо меня хватать!

Мне почудилось, или на загорелом лице консула мелькнуло что-то наподобие сдержанной улыбки, но он немедленно принял прежний суровый вид. Африканец же остановился прямо под тем местом, где я восседала на стене и, уперев ручищи в бока, принялся прикидывать, как лучше до меня добраться.

Ничего не выйдет, я сейчас уже спущусь в свой дворик и спрячусь у Клодия… Не тут-то было! Я попыталась установить ногу на лозу, по которой взбиралась на стену, но она оборвалась под моим весом и все буро-зеленое плетение немедленно полетело на землю. Путь к отступлению был отрезан, а прыгать слишком высоко, вдруг я ножку вывихну или что-то похуже случится. Вот уж попалась, так попалась… даже чуть-чуть смешно.

Пришлось мне поудобнее разместиться на своем ноздреватом ложе и начать переговоры с враждебной стороной.

– Должна заметить, что сидеть на холодном камне очень вредно для женского здоровья. Я еще молода и мечтаю когда-нибудь выйти замуж и родить детей. Но спуститься к себе во двор я не могу, потому что ветки оборвались, а, значит, вам придется мне помочь… то есть, я планирую приземлиться к вам, господин консул, так сказать, по-соседски…

Я, конечно, врала – плитки подо мной были, может, и не горячими, поскольку стена находилась в тени высоких олив, но довольно теплыми от косых солнечных лучей, которые щедро заливали сейчас весь дворик Гая Мария. Я всего лишь пыталась выиграть время, оглядывалась по сторонам и раздумывала, не позвать ли кого на помощь, но Клодий с Элиавом, как на зло, ушли в свои термы и даже Мапроника прихватили, косточки его старые погреть. Я дома совсем одна.

– Прыгай, госпожа, я тебя поймаю! Не бойся… – увещевал меня чернокожий амбал, раскинув руки в приглашающем жесте.

Вы можете себе представить нашего Николая Валуева с ног до головы вымазанного черной краской, потому что именно такой экспонат сейчас протягивал ко мне мощные длани и белозубо скалился внизу. А его хозяин с интересом наблюдал за нами, склонив голову к плечу, а потом, видимо, осознав, что мне некуда деваться с его забора и вовсе отошел к фонтанчику, стал умываться и плескать на себя воду.

Тут же откуда-то из кустов с мелкими розовыми цветами вынырнул молодой парнишка, чтобы поднести консулу огромное полотенце. Хорошо иметь множество слуг. Раздражение мое дошло до предела, и я начала выражать свои чувства вслух:

– В конце концов – принесите мне лестницу! Я отказываюсь прыгать, я же сказала, что вас боюсь. Я скромная девушка и вообще мужчин остерегаюсь, разве не заметно? Господин консул, можно вас на минуточку… почему вы себя так ведете? Да у вас на спине даже синяка нет, я на вас смотрела, пока вы умывались, никакого ущерба я не нанесла, за что вы на меня сердитесь, не пойму.

– Похоже, все женщины у вас в роду невероятно болтливы. Ясно, почему ты до сих пор не имеешь мужа!

Я чуть не задохнулась от такой дерзости, – римлянин явно хочет меня оскорбить. Пришлось тщательно продумать ответ, на что мне хватило трети минуты.

– Да, порой у женщин язык самое надежное оружие. Вам, мужчинам, хорошо, вы сильные и большие, можете и кулаками за себя постоять. А девушкам, что остается? Теперь насчет мужа… я не собираюсь выходить замуж за кого попало и потом слезы в подушку лить, я хочу найти такого человека, за которым могу и в огонь и в воду, даже в Сибирскую ссылку, хотя это лишнее, я и так недавно оттуда.

– Хочешь найти достойного человека в Риме? Пожалуй, у тебя скоро получится, здесь много болванов, падких на говорливых девиц.

– Уф! Сказать по правде, я не тороплюсь. Для меня сейчас гораздо важнее найти работу и вносить свою лепту в наше с Клодием пропитание. Я уже неделю сижу у него на шее, а дядюшка и так весь в долгах. Вам случайно не нужна в доме… м-м-м… посудомойка или… ну, скажем…

– С этого и надо было начинать, женщина, нет… мне не требуются твои услуги! – сказал, как отрезал.

Я даже вскочила на колени, пытаясь выпрямиться и стать чуточку выше, так хотелось объяснить этому надменному итальянцу, что он неправильно меня понял.

– Послушайте, я не предлагаю вам интимные отношения! Ни в коем случае! Но мне нужна работа и какой-то маленький доход…

– Найди себе богатого друга, при твоей внешности и болтливости – это не составит труда. Кромих, идем в дом, пусть прыгает вниз или остается там до ночи, пока лары не сжалятся и не снимут ее оттуда.

– Эй, подождите! Какие еще лары, вы что задумали? – я возвысила голос до предела своих возможностей. – Гай Марий Каррон, влиятельный консул Рима, я к вам обращаюсь!

От испуга, что мужчины сейчас уйдут и я тут надолго застряну, пришлось вспомнить полное имя нашего соседа и оно, похоже, возымело магическое действие, поскольку Каррон обернулся.

– Как вам не совестно! Я всего-то неделю в Риме, о котором слышала много хорошего, и какой это дивный величественный город и какие в нем приветливые и доброжелательные люди… «приукрасила немного, но ничего…».

А сейчас я, слабая беззащитная девушка, оказалась в трудной ситуации и вы – облеченный силой и властью мужчина, который должен защищать римлян и гостей города от всяческих бед, не соизволите мне даже руку помощи протянуть? Стыдитесь, Гай Марий! Сам Юпитер бы пустил скупую слезу и снизошел до меня, а ваше сердце из камня… гранита… мрамора.

Кто бы еще видел выражение лица великого полководца! Не похоже, чтобы он очень проникся моим бедственным положением, но перешел к решительным мерам. Консул быстренько повязал поясом тунику, что подал ему слуга и кинулся в мою сторону, а я так испугалась и растерялась, что не смогла удержаться и сорвалась со стены прямо ему на руки. А спустя пару секунд уже могла внятно благодарить.

– Ой, спасибо! Вы меня спасли! Я была в отчаянии… почти… совсем. Надо же, у вас голубые глаза, а я думала, что все итальянцы – черноглазые, а уж древние римляне и подавно.

Каррон немедленно поставил меня на землю, и я поклонилась ему, а потом зачем-то захлопала в ладоши, так рада была снова оказаться внизу.

– Какие еще древние римляне… – недоумевал Гай Марий, пренебрежительно разглядывая меня. – Хм… Значит, твое имя – Наталия? И откуда ты прибыла в Великий город?

– Я из Этрурии…

– Ты не похожа на тамошних женщин, у тебя северные черты лица… ты была рабыней?

– Нет же! Я родилась и умру свободной женщиной! "Надеюсь". Выдумали тоже… Я вообще против рабства и жестокой эксплуатации военнопленных. И ваша политика экспансии доведет до… гм…

Тут я прикусила язык. И очень даже вовремя. Потому что вести такие речи перед римским полководцем было крайне неразумно, однако Гай Марий отчего-то вдруг рассмеялся.

– Жаль, что женщинам запрещено выступать в Сенате, ты бы могла затмить своими речами самого Петрония Главка. Наталия… как твое полное имя?

– Русса… я – Наталия Русса! Скажите, вы не сердитесь за тот камень? А, можно мне поискать у забора мой золотой шнурок? Честно, вредная птица уронила его с вашей стороны, как только я его найду, сейчас же уйду к себе и избавлю вас от дальнейших хлопот. Обещаю!

* * *

Наталия показалась ему очень странной. Одета как мальчишка – подросток… хотя сама не юна… зачем-то залезла на забор, разговаривала замысловато и дерзко.

Гай Марий задумчиво смотрел на девицу перед собой и не мог понять, что за «птица» залетела в его сад и нет ли в этом какого умысла богов.

Консул поднял голову и стал наблюдать за ясным небом – давняя привычка, еще с тех времен, когда его, молодого, но подающего большие надежды воина, назначили управлять сотней легионеров. Опытный центурион Геллий, проведший немало страшных боев, взял его под свою опеку и поучал так:

– Если нужно принять решение – обрати взор к небесам. Одинокий ворон есть дурной знак! Стайка мелких птиц – тревоги и склоки, пустая трата сил…

Сейчас же из-под крыши большого двухэтажного дома Каррона вылетала пара красноватых римских голубей и, забавляясь друг с дружкой, пронеслись почти над самой головой консула.

Наталия просила помощи и в статусе гостьи уповала на римские добродетели. К тому же назвалась родственницей бедняги Клавдия Скавра. Наверно, чудной нрав, наивность и прямота суждений в семье у них не редки.

– Хорошо! Можешь искать здесь свое украшение, а после Артик проводит тебя до ворот. Меня ждут дела. Прощай!

Консул отвернулся и вместе со своим чернокожим спутником быстро удалился по усыпанной гравием дорожке в сторону дома. Наталия осталась наедине с миловидным рыжеволосым юношей, который в отличие от своего патрона смотрел на нее с вежливой улыбкой.

Спустя пару минут знакомства началось первое интервью-импровизация:

– Тебя зовут Артик? А ты откуда? Из Галлии… Получается, ты почти француз, тогда почему рыжий… А чем тут занимаешься? Сильно тебя угнетают римляне, да? Нет… значит, повезло! Поможешь мне шнурок найти? А что это за растение… ой, правда, трогать нельзя? Такое ядовитое… Так чего же оно у вас прямо во дворе растет? Только если его пожевать… нет, нет, я листьями не питаюсь, я не коза. А ваш хозяин очень строгий… и что, до сих пор один? И даже не нравится никто… вот проблема… а он ничего, симпатичный, когда не хмурится.

Через полчаса Наталия с Артиком сообща нашли в траве злополучный шнурок, еще поболтали немного о римских сплетнях и расстались у ворот Клодия совершенными друзьями.

## Глава 4. Выгодное предложение

> Будь приветлив с соседом и прочь ненавистные ссоры!
> Если не можешь, шаги к дому обратно направь.
> Взор на супругу чужую не смей кидать похотливый,
> Ласков с нею не будь: скромно себя ты веди.

> (надпись на стене «столовой» одного из домов в Помпеях, обнаружена при раскопках)

Наталия


Вечер в доме Клодия прошел спокойно. Закончив омовения в термах, хозяин и малочисленные работники вернулись до темноты. Элиав притащил амфору с дешевым вином, а притворщик Мапроник, охая и стеная, сгибался под тяжестью двух глиняных табличек, которые я потом одной рукой унесла в кабинет поэта. Видимо, подвернулась работенка, старый знакомый в бане попросил Клодия отредактировать свои вирши.

Мы поужинали вареными овощами и омлетом, а на десерт были только сушеные финики и маслины. Для меня почти экзотика, так что унывать не приходится.

После десерта на Клодия вдруг напало вдохновение, и он начал декламировать заунывную поэму на смерть гладиатора под рукоплескания довольной толпы. Элиав слушал как завороженный, зато дряхлый Мапроник вскоре уснул, сидя на своей скамеечке. Я какое-то время сохраняла выражение вежливого интереса на лице, а потом тоже заскучала.

В итоге громоздкие стихи моего благодетеля сдержанно похвалила и начала расспрашивать Клодия про гладиаторские поединки, уж очень неоднозначная тема. Выяснилось, что Колизей у них еще не построен, и сражения проходят на другой обширной арене. Новое смертоубийство состоится на следующей неделе в честь богатейшего патриция Аппия Карбона, недавно переизбранного в Сенат.

Этот достойный человек в благодарность своим избирателям выделил уйму денег из личной казны на проведение всяческих развлечений для римской элиты и простого народа. Элиав также подтвердил слухи, что Аппий Карбон закупил у бородатых мореходов разную живность вроде львов, пантер и удавов, так что скучать придирчивым зрителям точно не придется.

Меня немного передернуло от того, с каким восторгом и нетерпением сам Клодий и его… э-э-э… служащие ожидают столь кощунственного зрелища, даже Мапроник взбодрился и открыл один глаз, но что поделать – времена и нравы у них сейчас таковы. На мои попытки пожалеть мужчин, которые выйдут сражаться друг с другом ради прихоти римских вельмож, поэт ответил весьма уверенно, с осознанием своей полнейшей правоты:

– А что о них горевать, Наталия? Большинство из тех, что владеют мечами («гладиус» – по латыни «меч», отсюда и название – гладиатор «меченосец») – это захваченные в плен варвары, надо было умирать на поле брани еще в своих землях. А на растерзание львам обычно отдают преступников, так им и надо.

Я согласен, что зрелище не для женских глаз, но… – Клодий удивленно покачал головой, – видела бы ты как представление нравится весталкам! Благородные девушки просто сходят с ума от восторга при виде того, как свирепый зверь отгрызает лицо своей жертве, а затем одним ударом могучей лапы разбивает череп убийцы или вора.

– Какие жуткие вещи происходят! Нет уж, увольте, я этим зрелищем любоваться не собираюсь. А вот с военнопленными вы все же не правы… Я еще понимаю, что вы заставляете их работать на благо Рима, но смерть для потехи разве не расточительство?

Клодий задумчиво посмотрел на меня добрыми серыми глазами.

– Воистину, ты удивительная девушка, рассуждаешь, как греческий философ Сократ – его отравили соотечественники, участь не завидная. А что касается бойцов на арене… Тебе известно, что в гладиаторы идут и по доброй воле? Например, для кого-то это неплохой способ сколотить начальный капитал и открыть свое дело.

– Серьезно?

– Так поступают некоторые бывшие легионеры, они же ничего более и не умеют, только как сражаться и убивать. У них отличная выучка и кое-кто доживает до собственной медной или кожевенной лавки. Правда, большинство таких ребят увлекаются, опьяненные рукоплесканиям толпы, что уже не могут остановиться после нескольких побед… за кровавое зрелище хорошо платят… Эх!

А долго продержаться в лиге победителей удается лишь единицам. Последнее время на арене немало достойных бойцов из Фракии, они очень храбро дерутся и жутко ненавидят римлян, захвативших их Адрианополь. По разговорам на Форуме я сделал вывод, что фаворитом будущих игр считают некого Дакоса – храброго воина из племени фракийских волков. Ходят слухи, что он был вождем и шаманом, сражался как Марс и был взят лишь огромным числом наших солдат.

Трибун Цезий оценил доблесть и воинское умение своего врага, а потому велел оставить израненного врага в живых. Во время триумфа Публия Фракийского этого "степного волка" в цепях провели по главным улицам и площадям Рима, а после подлатали и сделали гладиатором. Говорят, за полгода он еще не проиграл ни единого поединка, можно поверить, поскольку Дакос все еще жив.

Мы еще немного обсудили с Клодием некоторые достоинства и слабые места его поэмы о гибнущем гладиаторе, кстати, поэт учел ряд моих существенных замечаний и даже сделал поправки, а потом на дворе начало темнеть и пришлось укладываться на покой. Светильники ведь тоже стоили немало, а нам приходилось экономить. А потому мне волей-неволей пришлось привыкать к тому, чтобы ложиться спать сразу же после захода солнца и вставать с первыми его лучами.

* * *

Минуло два дня, я даже думать забыла про нашего не очень гостеприимного соседа консула. С Элиавом мы еще пару раз прогулялись в город, где покупали нехитрую провизию и чернила для Клодия. Я целых полчаса провела в древнеримском книжном магазине, пока его хозяин, разобравшись, что я ничего не буду приобретать из его фолиантов и восковых дощечек, бесцеремонно не выставил меня за двери своей лавки.

Экая досада… а вдруг я тоже решу опубликовать «Заметки чужестранки» и мой труд станет здесь бешено популярен. Пишут в Риме пока что одни мужчины, сплошь философы, сенаторы и поэты, даже гетеры еще помалкивают, не то что куртизанки в Средние века или греческая ученая дева Агора. Ну, что бы придумать такого, как бы одинокой приличной девушке выбиться в люди! И безо всяких там протекций и спонсоров. Своими собственными силами и умениями добиться успеха.

Может, открыть уроки ораторского искусства для местных матрон? По два асса за одно занятие – для начала. Интересно, кто-нибудь придет? А мне за эти уроки не достанется от суровых римских мужей? Досадно, досадно. Болтунов здесь и без меня хватает, слышали мы одного краснобая на Форуме – все про политику вещал и мудрого, справедливого Гракха. Скоро у них опять выборы, кругом пропаганда и агитация.

И даже откровенный мордобой! Я лично видела, как два солидных дядьки в белоснежных накидках вцепились друг другу в одежду и валялись в пыли, а народ вокруг улюлюкал и хохотал, подбадривая каждого на свой лад. Потом подбежали вооруженные ребята с пучками розог на плечах, вроде местных стражей порядка, и растащили спорщиков до пролития крови.

А еще я заходила в лавку с ароматами. О, сколько же было здесь скляночек из оникса и алебастровых флакончиков с духами! Сам пожилой тучный торговец с рыжеватой завитой бородкой благоухал, словно майская роза. Но мы с Элиавом могли только глазеть на все это великолепие и сильнее втягивать носами свежие или терпкие запахи ирисов и шафрана.

К вечеру после таких прогулок я, будучи совершенно уставшей, падала на скамейку во дворе Клодия и уже безо всякого смущения позволяла Элиаву принести мне воду для омовения рук и ног, а потом взахлеб рассказывала поэту обо всем увиденном и услышанном в городе. Клодий слушал меня с интересом и даже делал какие-то записи. Всегда любопытно бывает увидеть свой родной город глазам туриста, а уж тем более из другой эпохи… Но ведь об истинной дате моего рождения благодетель не знал.

Во время одного из таких рассказов, как раз перед ужином, в ворота нашей ограды гулко постучали чьи-то сильные руки. Клодий немедленно втянул голову в плечи и перепугано прошептал:

– О, горе мне! Это ростовщик Кремуций Корд! Он пришел взыскать пеню за неуплату процентов… А я могу отдать лишь половину долга. Как бы оттянуть время до следующей недели, хотя бы до Дня Меркурия.

Я уже понимала, что днем Меркурия у римлян считалась среда, днем Марса – вторник и Луна управляла понедельником. Но кто же так яростно барабанит в наши хлипкие ворота?

Мапроник поплелся отворять. Надо же ему было хоть как-то отрабатывать свои черствые лепешки, оливки и слабенькое винцо по выходным. А мы с Клодием заняли оборонительную позицию, и, честно признаться, у меня был гораздо более воинственный настрой, нежели у моего тщедушного покровителя.

Пусть только попробуют Клодия обидеть, я им покажу Конвенцию о правах человека… да просто громко и четко выскажу свое мнение по поводу всего римского права и долговых обязательств.

– Лишь бы не отобрали дом моих предков. Это все, что у меня осталось, – с тоской прошептал поэт, бледнея прямо на глазах.

Тогда я шепотом предложила, в самом крайнем случае отдать им старого Мапроника. Ну, с Элиавом мне все-таки жалко было бы расставаться, с кем же я тогда по Риму буду гулять, кто мне будет воду подогревать для мытья и оказывать прочие мелкие услуги?

Можно, конечно, все это самой проделывать, но если рядом крутится такой симпатичный и преданный юноша, краснеет и смущается при каждой твоей улыбке… сбивается с ног, выполняя каждую твою просьбу. Жаль парня в чужие руки отдавать. Там с ним могут и не лояльно обращаться и не совсем по назначению использовать, слышала я всякие нехорошие сплетни на рынке.

Но никого отдавать не пришлось, поскольку к нам пожаловал не плешивый скряга Кремуций Корд, а самый, что ни на есть достойный мужчина с аккуратной солдатской стрижкой – Гай Марий Каррон, наш замечательный сосед.

Он первым прошел в ворота, а за ним последовал все тот же чернокожий амбал, видимо, личный телохранитель, а уж за нубийцем выдвигался, немного пригнувшись, невысокий плотный дядечка средних лет. На плечах он нес объемную корзину, из которой торчал пук зеленых ветвей и горлышки амфор. Интересно, интересно… Клодий отчего-то тяжко вздохнул и поднялся навстречу соседу:

– Я приветствую тебя в своих скромных пенатах, славный консул! Да продлят Боги твои дни и приумножат твои победы во славу Великой Римской Империи.

Мужчины разом воздели руки к небесам и тут же поклонились друг другу. А мне-то что делать? Тоже пойти поклониться… Гм, надо было мне заранее для такого мероприятия выспросить у поэта все тонкости местного этикета, теперь бы очень пригодилось.

На всякий случай я тоже поднялась и сделала вежливое лицо, хотя, признаться, отчего-то губы сами собой разъезжались в открытую улыбку. Гай Марий был все такой же суровый и хмурый, а мне хотелось его чуточку… ну, раскрепостить, что ли, он казался немного зажатым, напряженным… неужели никогда не смеется, прямо, мужчина – кремень.

И вот этот самый «кремень» сейчас смотрит прямо на меня и кажется, собирается, подходить ближе. Надо что-то умное сказать…

– Добрый вечер! Я очень рада вас видеть! Я надеюсь, что вы пришли сюда с чисто дружеским визитом, а не для того, чтобы пожаловаться Клодию на мое поведение пару дней назад. Очень сожалею, что мой камень угодил в вас, я этого не хотела… Я уже принесла вам свои извинения.

«Чего же вам еще нужно, господин консул?!»

– Я уже и забыл о камне. Стоило ли напоминать, – угрюмое лицо Каррона немного смягчилось. – Надо признать, тогда я был очень зол и сначала принял тебя за мальчишку, а потом, когда увидел твои длинные волосы… Хм… подумал кое-что другое… предлагаю забыть тот случай и продолжить знакомство. Я помню, ты хотела заработать деньги приличным способом, у меня есть одно интересное предложение для тебя, как раз по твоим способностям… но об этом позже.

Каррон повелительно поднял правую руку, обратившись к Элиаву.

– Эй, ты, принеси-ка, воды и помоги накрыть здесь стол, сегодня я собираюсь разделить ужин с моим добрым соседом, в его жилище которого недавно поселилась Муза. Так что, может быть, дело скоро пойдет на лад.

Элиав быстренько набрал воды из нашего ручейка, принес кувшин и чашу для гостя, а потом вместе с Мапроником, у которого откуда-то вдруг появились силы и даже некоторая ловкость, начал расставлять на низеньком столике глиняные тарелки и стеклянные стаканчики, вытащенные специально по поводу важного посетителя.

Консул уселся на скамейку с таким видом, будто он бывает тут каждую пятницу и особого приглашения ему не требуется. Клодий разместился рядом, ну и я тоже подсела со стороны "любимого дяди".

Поэт не спеша начал беседу:

– Мне неловко перед тобой, Гай Марий, но пока не могу отдать два денария, что спасли меня некогда от позора. Со временем я непременно верну долг.

Я тут же шепотом поинтересовалась у своего благодетеля:

– Дорогой дядюшка, кому в Риме ты еще не должен, хотела бы я знать? А денарий – это очень много? Больше, чем сестерций?

– В одном денарии ровно четыре сестерция.

– Ого…

Гай Марий смотрел на меня удивленно:

– Разве в твоей местности используются другие деньги? Странно…

Я прикусила язык, но неожиданно Клодий перевел все в шутку.

– Моя племянница выросла среди цветов и песен, питалась амброзией и нектаром, до недавних пор бытовые дела ее совершенно не касались. А по поводу римских денег, Наталия, тебе, пожалуй, нужно знать, что есть еще и золотой ауреус, а в нем ровно сто бронзовых сестерциев, но, такую монету я давненько уже не держал в руках.

Я откровенно приуныла. Чем бы я там не питалась прежде, по словам Клодия, и где бы я не выросла, но сейчас-то попала в самый настоящий переплет и скоро мне, кажется, придется биться за место под солнцем на манер какого-нибудь отчаянного гладиатора. Сказка сказкой, а ведь и кушать хочется каждый день. Кстати, насчет провизии… Чем нам гостя угощать?

Я решила немного съязвить по поводу нашей неприличной бедности:

– На ужин только черный хлеб и вареная морковь, да… еще немного каши осталось от обеда. А вы, верно, привыкли к соловьиным язычкам и свежайшим устрицам… Гай Марий… мне можно вас так называть?

Но к предложенному скромному меню консул отнесся совершенно спокойно, ответив, что еще с детства привык к простым и здоровым блюдам, а в походах питался из одного котла со своими легионерами. Я тут же его похвалила:

– А вот это правильно! Великий русский полководец Александр Суворов тоже ел солдатскую кашу, сидя у костра со своими чудо-богатырями. Военачальнику надо порой быть ближе к народу, больше уважения и дисциплины. А какой Суворов был выдающийся человек! Будучи еще в чине полковника он взял хорошо укрепленную турецкую крепость Туртукай, которая считалась совершенно неприступной.

Во время ее долгой осады он построил возле своего лагеря макет цитадели и тренировал солдат, заставляя идти на воображаемый штурм, так что ребята вскоре привыкли и по велению своего командира взобрались на настоящую цитадель, на голову разбив неприятеля. Правда, за этот подвиг начальники не особо похвалили Суворова, поскольку приказа наступать сверху не было, полковник действовал по своему разумению…

– За это стоило лишить его головы! – резко отозвался Гай Марий. – Порядок и повиновение Легату должны быть превыше всего. Я хорошо помню, как Манлий Торкват казнил собственного сына за подобное ослушание.

Я приняла строгий вид, не желая спорить. Вот и поговори с этими римлянами, вот и поведай им героические эпизоды из русской истории. Я-то хотела повести беседу на тему близкую любому генералу, показать, что тоже кое-чего смыслю в военном искусстве. Ну, хотя бы чисто теоретически. Похоже, впечатления произвести не удалось, а жаль.

И все-таки мой вдохновенный рассказ мужчины слушали с любопытством, а после чего даже лукаво переглянулись между собой, и Клодий обреченно промолвил, что подобных историй я знаю великое множество, притом регулярно делюсь ими с окружающими. На что консул задумчиво потер рукой подбородок, глядя на меня с возросшим интересом. Тогда я осмелилась спросить:

– Вы хотели мне предложить работу – приличную и по силам?

– Да… да… позже об этом…

В голосе Гая Мария звучала досада, а я насторожилась. А вдруг он имеет в виду грязный низкоквалифицированный труд, например, клетки звериные чистить или одежду стирать. Это же просто ужас, они вымачивают ее в собственной моче, – ну, кто побогаче, у тех, говорят, есть всякие душистые мыла, но нам с Клодием это пока не доступно или уже не доступно… увы!

Между тем Гай Марий кивнул своему рабу, стоявшему возле тяжелой корзины, и тот немедленно стал выгружать на наш стол различные кушанья: мясо на деревянных палочках, завернутое в тонкие лепешки, наподобие лаваша, затем странных раков с огромнейшими клешнями и усами, не то рыбу, не то змею.

Клодий мне пояснил, что это самая настоящая мурена, их тут разводят прямо в садовых бассейнах при доме.

– О, мое любимое цекубское из благословенной Латии!

С дрожью в голосе поэт воздал почести запотевшей амфоре с вином. Консул лишь усмехнулся, блеснув глазами:

– Помню твои аристократические пристрастия. Я-то сам больше привык к мульсу…

– Это легкое вино с медом, – пояснил мне Клодий, потирая сухие ладошки в предвкушении пира.

«А сосед-то у нас любитель сладенького…»

Потом из необъятной корзины появились гусиные окорочка, колбаса, источающая ароматы чеснока и прочих изысканных специй, белый хлеб, колбочка с соусом и фрукты: инжир, яблоки, груши, кисть винограда с прозрачными, удлиненными ягодами. У меня просто слюнки потекли при виде этого великолепия.

Признаться, за последнюю неделю я немного соскучилась по мясному и остренькому, да и серый грубый хлеб, который Клодий небрежно называл «деревенским» или «лагерным», дескать, им только солдат кормить, мне порядком надоел, хотя в первые дни даже казался невероятно вкусным. С непривычки…

Дальше консул извлек из чехла небольшой нож и безо всяких церемоний принялся резать мясо, щедро поливая его соусом. Оживившийся Клодий с веселыми прибаутками разливал по кубкам вино, Элиав и разом помолодевший старец Мапроник скромно стояли поодаль. Я сперва хотела предложить что-то и для этих ребят, но решила, что меня неверно поймут, а слугам все равно достанутся «крошки со стола», еды хватит.

Сам Гай Марий ел мало, поглядывал по сторонам и, к некоторой моей досаде, почти не останавливал взор на мне. Ну, конечно! На что тут смотреть! Консул в лучшие дома Рима вхож, с видными матронами знаком, а тут какая-то непонятная девица в мужской рубахе, что едва коленки прикрывает. Рост у нас с Клодием почти одинаков.

Правда, я не особенно нуждалась в сановном внимании, но женское самолюбие было задето.

– Может, все-таки поговорим о деле…

Синие очи "маршала" наконец-то взглянули на меня из-под темных густых бровей:

– Ну, что ж, Наталия, вижу тебе не терпится узнать цель моего визита, так слушай. Завтра мне необходимо посетить дом Оливии Котта, и клянусь Марсом, я никогда бы не переступил порог ее триклиния, но ее покойный муж Публий Сильвий Котта был мне другом и наставником. Я должен почтить его память и явиться на поминальное застолье.

– И при чем здесь я?

Клодий покачал головой и расплылся в улыбке, видимо, третий стакан цекубского привел его в отличное расположение духа.

– Оливия всему Риму известна дерзким нравом, несдержанностью в отношении мужчин и крайним легкомыслием в финансовых вопросах. Если бы не ее блистательная красота и благородное происхождение… Если бы не заслуги ее мужа Консула Публия Фракийского, то, пожалуй, эту развратную женщину давно бы следовало наказать! Я тебе не завидую, Гай Марий… Оливия – настоящая змея и притом крайне ядовитая.

Я растерянно переводила взгляд с одного собеседника на другого:

– И чем же я могу вам помочь? Я со змеями не сталкивалась, я их боюсь.

Гай Марий наконец-то улыбнулся и почти ласково на меня посмотрел:

– Я заплачу тебе целый денарий, если ты пойдешь со мной в дом Оливии и отвлечешь разговорами на себя. В нашу прошлую встречу эта женщина довела меня до такого бешенства, что я готов был схватить ее за волосы и опустить лицом в блюдо с морскими ежами!

– Ого! Круто! Надеюсь, вы все-таки этого не сделали… с женщинами нельзя так обращаться, что же поделать, если мы так устроены, у нас язык без костей. Возможно, эта Оливия просто хотела привлечь ваше внимание, вы весьма интересный мужчина.

Неужели я сказала что-то обидное, лицо консула тут же стало холодным и жестким.

– Женщины – самые хитрые и подлые творения на свете. Им нет веры ни в чем! Легче голыми рукам удержать за хвост леопарда, чем поймать непостоянное сердце женщины.

– Но… но разве мужчины отличаются постоянством? Разве среди вас нет предателей и изменщиков? Да сколько угодно! Если лично с вами случилась неприятность, то не надо в этом винить весь женский род. Мою подругу муж бросил с маленьким ребенком на руках, ушел к другой, старше и богаче, но Светка не стала всех мужчин поголовно обвинять и через несколько лет нашла свое счастье, теперь ждут нового малыша.

Нельзя по одному человеку судить о всех. И женщины тоже разные бывают… есть трусихи, а есть такие, что и солдат за собой на штурм поведут. Вот, Жанна дʼАрк, например… И у нас на войне были свои героини… И по поводу верности тоже. Другая моя подруга ждала своего парня из армии, письма ему писала, не встречалась ни с кем, а Коля вернулся и женился на малолетке несмышленой, вот так бывает.

Наверно, я говорила сумбурно и зачем-то махала руками, выскочив из-за стола, но мне уж очень обидно было выслушивать такие уничижительные речи по поводу женского характера. Мою бурную тираду прервал ехидный вопрос Каррона:

– Ты прежде не выступала с мимами? Судя по твоей одежде и поведению… я бы в такое поверил.

Это слова подействовали не меня, словно ушат холодной воды. Гай Марий смеялся, он откровенно смеялся надо мной, держа в руках кубок с вином. У меня даже слезы навернулись на глаза, но я тут же вспомнила о серебряном денарии и о том, сколько можно всего на него купить. Я немного усмирила свою гордость и с достоинством произнесла:

– Вам еще нужна болтливая спутница в дом к Оливии? Я согласна принять огонь на себя, и на каждое слово хозяйки постараюсь найти десять, но у меня есть предложение также взять с собой и Клодия. Он давно не бывал в свете и малость засиделся дома, оброс мхом и паутиной. Надо бы его встряхнуть!

– Какая паутина, Наталия, я же почти каждый день посещаю термы…

Каррон снисходительно улыбнулся, поднимаясь с места:

– Конечно же, я возьму с собой Клодия… своего старого знакомого и соседа! Именно за этим я сюда и пришел, пригласить его на поминальную трапезу, Оливия любит заунывную поэзию и еще, кажется, не слыхала нашего страдальца. А ты отправишься с нами, как бедная родственница, приехавшая из деревни. Дядя взял тебя под свою опеку и хочет немного показать блеск высшего римского общества. Может, тебе повезет и встретишь на общей трапезе подходящего «патрона», что решит взять тебя на содержание избавив Клодия от лишних хлопот…

Это было жестоко и очень обидно! Деревенщиной и беднотой меня никто в жизни не называл, а в древнеримском "папике» с толстым кошельком я вовсе не нуждаюсь. Да что себе позволяет этот воевода до нашей эры… Я видела по телевизору, как с Байконура ракету в космос запускают, я в «скайпе» онлайн общалась с девушкой из Австралии, я летала на самолете…

Ну, погоди, погоди, я тебе покажу бедную родственницу из глубинки! Однако порыв моего справедливого возмущения был прерван жалобным стоном Клодия:

– Гай Марий, я откажусь! Там непременно будет Петроний, его стихи известны по всему Риму, его все хвалят, а мои жалкие оды он высмеял, обозвав их куплетами, что впору читать бродячим актеришкам.

Вот оно значит как! Хитрый Консул хочет нас с Клодием выставить на потеху зажравшейся римской аристократии, а сам будет в уголочке сидеть, пить винно-медовую эмульсию и посмеиваться, а потом завалится в лупанарий к римским бабам, пока мы опозоренные домой пойдем. Ничего не выйдет, мы с поэтом сумеем за себя постоять.

Я уперлась кулаками в свои не слишком крутые бока и воинственно обратилась к Клодию:

– Дорогой дядюшка! Даже не волнуйся, мы их сделаем – и эту Оливию и этого Петра… тотрония. За мной такой багаж русской классической поэзии, что и Гомеру не снилось. А, кстати, «Илиаду» уже написали? А «Одиссею»? Жаль, а то бы я тебе подсказала пару идей про путешествие по морям скитальца, пока его верная жена ткет полотно и отказывает женихам…

– Верные жены бывают лишь в сказках! – прошипел Гай Марий сквозь стиснутые зубы.

– Неправда! Вот я буду самой верной женой своему мужу, пусть сделает мне ребенка и может уходить в любой военный поход, мне будет чем и дома заняться. Я книжки буду писать – поучения для римских домохозяек… на основе многовекового э-э-эт – русского опыта.

Теперь я стояла напротив консула, скрестив руки на груди, смотрела сурово и дерзко, а он… Мне показалось, что гнев его малость поутих и на лице вдруг появилось странное выражение, нешуточный интерес к моей персоне.

Я не растаю, пусть не надеется. Мне никогда не нравились надменные и высокомерные парни, которые мнят из себя супергероев и вслух презирают женщин, хотя сами без них не могут обойтись. Кажется, наш сосед как раз из таких. И ладно… мне лишь бы заработать немного денег и подкормить Клодия, стыдно жить за его счет.

Мне нет никакого дела до консула Каррона, будь он трижды героем и красавцем – он грубиян и манипулятор, боится зрелых женщин и комплексует по поводу ветреной подружки из прошлого. Зачем мне лишние проблемы? Своих полно.

– Кстати, когда состоится вечер памяти славного Публия Фракийского? Мы с Клодием непременно явимся туда и вернемся с победой!

Поэт только вздохнул в ответ и отправился провожать к воротам высокого гостя и его спутников. Я ободряюще похлопала по голому плечу подошедшего ко мне Элиава и вдруг поймала еще один заинтересованный взгляд Каррона, которому зачем – то приспичило оглянуться.

На Рим опускалась душная ночь. Надо выспаться и быть готовой к покорению высшего общества здешних квиритов.

## Глава 5. Вечеринка у знатной матроны

> "Наслаждайся жизнью пока живешь, ибо на завтрашний день нет надежды"

> (надпись на серебряном кубке в Помпеях, раскопки)

Я его раскусила, я вывела на чистую воду нашего старого Сатира. Да этот Мапроник, оказывается, тот еще жеребец! Я решила прогуляться в самую отдаленную часть сада, раскинувшегося вдоль стены, что отделала усадьбу Клодия от соседской. Мне просто хотелось найти ма-аленькую щелочку, вдруг получится остаться незаметной и подсмотреть тренировки Гая Мария с громилой нубийцем.

Можно сказать, я тут новенькая, мне все интересно. И как консул обращается с мечом, и как у него при этом сверкают синие глазищи, наверно, делаются похожи на грозовую тучу… Надо расширять кругозор в отношении римского быта.

Мне повезло, я обнаружила не просто трещинку-щель в ограде, а настоящую дыру, только сейчас возле этой разрушенной части стены молодым козликом скакал наш Мапроник, а перед ним красовалась чернокожая девица с обнаженной грудью.

Похотливый старикашка сунул ей в руки монетку, а сам присосался к ее развесистым черным «дынькам», будто пиявка, и в то же время шарил дрожащими ручонками по круглому заду чернокожей Венеры. Похоже, рабыня консула без особых хлопот себе заработок нашла.

Сначала я хотела убежать, но мне хотелось знать, сколько еще девица будет терпеть слюнявые приставания и в какую плату обойдутся нашему доходяге такие услуги… Когда Мапроник заставил девицу нагнуться к пролому в стене, а сам задрал на ней серенькую тунику и пристроился сзади, я не выдержала и прыснула со смеху, а потом побежала жаловаться Клодию. По пути устыдилась и передумала, а тут как раз попался на глаза Элиав. Мне не терпелось рассказать об увиденном, поделиться новостью, мол, не такой уж наш старичок и дряхлый.

Юный грек, потупившись, выслушал мой сбивчивый рассказ о похождениях развратного товарища, а потом залился краской. Наверно, сам еще девственник, а я болтаю всякую чушь – поддразниваю его. Что поделать, у меня живой, открытый характер – мне нравится общаться с людьми, я люблю смеяться и танцевать. А здесь каждый порыв ветерка напоминает о близости моря, щедрости солнца и пряном вкусе незрелых оливок. Древнеримская атмосфера будоражит воображение, воспламеняет кровь, заставляет желать самых волнующих приключений.

Сегодня ночью мне снились строгие синие глаза на загорелом лице. Сурово сжатые губы и сильные пальцы, что вертят в руках бокал с медовым вином. Оно вчера было таким сладким и пьянящим, мне же тоже налили, я пригубила, до сих пор помню его удивительный вкус. И это вино мне понравилось гораздо больше, чем кисловатое цекубское, которое нахваливал Клодий.

Наш поэт – истинный патриций и гурман, он осторожно брал жирненьких устриц двумя пальчиками, изысканно вытирал губы льняной салфеткой, пока мы с Гаем без церемоний навалились на чесночную колбасу и копченую треску. Получается, и вкусы наши "плебейские" сходятся, а, значит, консул Гай Марий – такая же "деревенщина", как и я. Так нечего задирать передо мной свой большой древнеримский нос!

Все, хватит фантазировать, займемся серьезными делами, завтра у нас намечена вечеринка у римской «матрёны», вопрос первый и единственно актуальный – что мне надеть? Клодий категорически отверг цветастый сарафан, сказав, что он слишком пестрый для такого важного мероприятия и меня примут за легкодоступную женщину, а это не входило в мои планы.

Здешние дамы из высшего общества носили однотонную одежду белого, зеленого и лилового цветов, а ярко-красный оттенок женской туники говорил о вседозволенности и раскрепощенности ее хозяйки. Получается, мне не в чем идти на бал!

Эх, надо было взять у Гая авансом этот несчастный денарий, я бы себе какое-нибудь приличное платьишко приобрела в лавке за углом. А теперь стыдно идти и просить милостыню у выскочки Консула. Сам недавно от сохи, а строит из себя вельможу в седьмом поколении.

Если бы не желание помочь Клодию с финансами и мое любопытство «когда я еще попаду в гости к богатой римской дамен», отказалась бы от мероприятия, но теперь отступать поздно.

Совместными усилиями мы перетряхнули скромный гардероб поэта и вытащили на свет пару длинненьких рубашек, так вот – одну из них, такую же подростковую с алой каймой, достающую мне почти до щиколоток, я и решила надеть на предстоящее пиршество – оно же поминание усопшего полководца Публия.

Надо учитывать, что Оливия у нас теперь безутешная вдова, конечно, она решит Гая Мария к рукам прибрать. Несмотря на его «солдафонские» замашки, он жених завидный – при положении и деньгах. Да и собой хорош, не глупый мужчина в расцвете сил, а что еще нужно женщине, даже зрелой и пресыщенной? Интересно на Оливию посмотреть, может, они с Гаем – два сапога пара, так флаг им в руки, точнее шест с серебряным орлом, такие у них тут военные штандарты.

Ближе к вечеру следующего дня за нами прислали паланкин и шестерых крепких рабов-самнитов, чтобы помогли хромому поэту добраться до дома Оливии. Заботу я оценила. Гай прекрасно знал, что у Клодия проблемы с ногой и много двигаться ему тяжело.

Я оценила такую заботу, но в паланкин за компанию не полезла, хотя поэт меня и звал, я просто пошла рядом. Люблю ходить и даже бегать, к тому же неловко эксплуатировать рабский труд, хотя мы с Клодием – люди не очень крупные, парни бы точно не надсадились.

Кстати, в Риме эти носилки называются красивым словом – лектика. Ничего особенного, выглядят как деревянный станок, на который ложится матрасик и подушка для мягкости. Зато, чем больше слуг несет лектику, тем выше статус того, кто в ней возлежит.

Сказать честно, я немного волновалась. Как там меня встретят местные богачи, ведь Гай еще вчера сказал, что на светском мероприятии будет немало народу. Клодий, так тот и вовсе повесил нос, совершенно не верит в себя, что за человек… Где твоя гордая стать и взгляд господина мира, коими считали себя истинные квириты?

– Эй, дядя Кло, смотри веселей! «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан!» Прорвемся! Что нам эти господа, главное, превратить свои недостатки в достоинства, выглядеть оригинально и свежо. Греческий философ Диоген вообще в бочке жил, ну, климат ему позволял, конечно, попробуй-ка у нас в Сибири зимой пожить даже в неотапливаемой бане, мигом вся философия вылетит из головы и за дровами в лес побежишь, сверкая голыми пятками.

Это я о том, что к нищему Диогену сам Александр Македонский приходил познакомиться и пообщаться на досуге. Ничего, Клодий! Обижать тебя им я не позволю, пусть только кто-нибудь откроет рот, я кое-что придумала, сумею постоять за нас обоих.

И вот, с трепещущими сердцами, мы приближаемся к одному из самых больших особняков города, жилищу несравненной Оливии Котта. Перед воротами уже есть один паланкин, но грузный низенький мужчина, который вылез из него, успел скрыться в ограде. Наши носильщики остановились, и раб-привратник поспешил открыть дверь, предварительно ударив молоточком по медному блюду, извещая о появлении новых гостей.

Клодий с несчастным видом раздвинул складки передвижной палатки и ступил на покрытую ковриком скамеечку, что услужливо подсунул ему под ноги подросток, также дежуривший у ворот. Да, церемония встречи гостей тут неплохо организована.

Наконец мой мнимый дядюшка сошел с носилок, и мы последовали за юным рабом к дому Оливии. Как и следовало ожидать, за высоким забором раскинулся великолепный сад. Мы нарочито медленно шли по дорожкам, усыпанными мелкой разноцветной галькой и любовались цветущими кустами и беседками, увитыми виноградной лозой. То и дело нам попадались мраморные статуи, изображавшие римских и греческих богов, застывших в самых изысканных позах.

Я вертела головой в разные стороны, пытаясь запомнить благоухающее великолепие вокруг себя и после, добравшись до своей комнаты, обо всем записать в путевой дневник.

Дорожки, по которым мы продвигались, были обсажены самшитовой изгородью, а за ней росли невысокие яблоневые и грушевые деревца, вишневые и миндалевые кусты, а также роскошные цветущие олеандры. Во втором же ярусе сада раскинулись величественные грецкие орехи, маслины – они же оливковые деревья и инжир.

В кронах то и дело мелькали птицы – дрозды, горлицы и малиновки, Клодий неплохо узнавал их по щебету, указывая мне пальцем на ветки. Пичуги переговаривались на разные голоса, но создавали впечатление одной гармоничной симфонии. В ясном небе резвились многочисленные ласточки.

Я с восторгом заметила, что сад обрамляли мраморные колонны с причудливыми барельефами, которые издалека я не могла хорошенько рассмотреть, но общее впечатление было прекрасным. На широкую ногу живет эта римская вдовушка… Впереди послышалось журчание ручьев, и мы вышли на открытое пространство с несколькими причудливыми фонтанами, вокруг которых важно прогуливалась парочка настоящих павлинов.

Далее раб проводил нас в атриум – переднюю часть дома римского дома, с открытой крышей и большим бассейном для сбора дождевой воды. Я не удержалась и подошла ближе, ах, как же это было красиво – на поверхности воды в изобилии плавали лепестки роз и маленькие фонарики в виде лебедей с крохотными свечами. Где-то неподалеку играла музыка. Увлекшись созерцанием бассейна, я даже забыла о своем спутнике и не заметила, как ко мне подошла симпатичная женщина средних лет с замысловатой прической.

– В последние годы модно запускать в домашние пруды мелкую цветную рыбешку, но я против. Только портит воду и время от времени всплывает кверху брюхом… Как тебе мой имплювий?

Женщина спрашивает про бассейн? Я чуть-чуть растерялась, а потом вдохновенно прижала руки к груди и от чистого сердца сказала:

– Я словно попала в небесный сад к самой Юноне! В жизни своей не бывала в столь удивительном месте, где творения человеческих рук причудливо сочетаются с мастерством природы. Я не знаю, кто все это придумал и построил, но у этого человека безусловно изысканный вкус и отменное чувство стиля.

Рукой, унизанной браслетами и перстнями, женщина оперлась на край бассейна, в ее щедро подведенных глазах засветился доброжелательный интерес:

– А мне сказали, что ты из деревни… Удивительно! Ты говоришь получше некоторых местных рифмоплетов. Кстати, где же твой стеснительный дядюшка? Гай сказал, что он написал приветственную оду в мою честь, я не против послушать.

– А вы… простите… кто?

Женщина заливисто рассмеялась, и я тотчас все поняла по ее горделивой осанке, по уверенным движениям и повелительному взору.

– Я – Оливия Котта, хозяйка этого дома и еще многих домов, усадеб и гладиаторских школ. И с некоторых пор – единственная и полноправная хозяйка. Пусть дух незабвенного Публия хранит его любящую супругу до того дня, когда мы воссоединимся в долине теней!

После этих слов женщина подхватила меня под руку и повела куда-то вдоль колонн с натянутыми красными занавесками. Я только успевала глазеть на расставленные вокруг бассейна ложа и восседающих на них людей, которым полуголые юноши-рабы омывали руки и ноги душистой водой перед началом пира.

Оливия жарко дышала мне в шею:

– Тебе верно наговорили всяких гадостей, но я была верна своему мужу… в мыслях, разумеется, и обязуюсь чтить его память впредь. Ах, что поделать, я ведь только слабая женщина и не могу обойтись без некоторых привычек. Ты любишь массаж? У меня недавно появился один эфиоп, он превосходно разминает все нежные части женского тела, а уж как он владеет своим языком…

«Так… Если Гай Марий подсунул меня Оливии в качестве игрушки-тренажера для извращенных забав безутешной вдовушки… В следующий раз я в него не то что камень, целую уйму камней запущу через забор, и мне плевать, что он консул, узнает как над эт… русскими девушками насмехаться!»

– Скажите, а вы собираетесь снова выходить замуж? – строго спросила я.

– Это еще зачем? – округлила подведенные глазищи Оливия.

– И правда… Какой глупый вопрос! У вас и так всего вдоволь. И мужчины всех сортов и цветов кожи на первое… на второе… даже десерт…

«Так-так… значит, мадам Котта не собирается начинать охоту на Гая Мария… уже хорошо… хотя, мне-то какая разница».

Наш променад закончился самым приятным образом – в атриуме появился блистательный Консул Каррон, вокруг раздались приветственные возгласы, победители всегда на вершине славы. Оказывается, Гай Марий находится тут уже полчаса и в саду был занят беседой с каким-то видным сенатором.

Пока Оливия спешила навстречу гостям, я возлегла на ложе рядом с Клодием и успокаивающе погладила его по руке.

– Надеюсь, твоя поэма в честь хозяйки готова и по прелести не уступает оригиналу?

Я небрежно кивнула в сторону крутобедрой матроны. Клодий стыдливо опустил томные очи. Нет, он какой-то совершенно неправильный римлянин! Откуда такая скромность и робость? Со своего Мапроника бы пример взял, что ли…

– По своей красоте божественная Оливия может сравнится лишь со статуей Венеры Критской, особенно если представить ее без одежды… ах… Мой ничтожный язык не в состоянии передать всего порочного очарования этой женщины. Мое сердце уже ранено ее насмешливым взглядом.

"Бедняга – эстет… после своих дешевых борделей, как же он истосковался по такой красотище… вот с такой бы женщиной ему провести ночь… но, увы, только солнце светит для всех без исключения".

А вслух я поспешила поддержать друга:

– Жаль, что у тебя такой неповоротливый язык, поэт. Кажется, эта дама любит получать от мужчин самые изысканные ласки. Немудрено… в ее распоряжении сотни рабов и еще всякие там прокачанные гладиаторы. Они же в Риме секс-символами считаются. Я об этом читала… Некая знатная матрона забыла честь и семью, опозорила мужа, сбежав с парнем, который стал победителем несколько сезонов подряд. И ладно бы еще был при этом красавцем! Текст гласит, что воин весь покрыт шрамами, имел свернутый набок нос и огромную мозоль от шлема на переносице. Вот уж воистину, чудны порой женские пристрастия.

«Ух, ты! Как вычурно я заговорила… Еще парочку недель в Риме и сама начну поэмы слагать не хуже Овидия".

Мои раздумья прервал громкий радостный возглас над самым ухом:

– О, не обманывают ли меня глаза! Клодий! Ты ли это или всего лишь твоя тень, что явилась к нам из долины забвения? Я полагал, ты покинул вечный город…

– Твои глаза не лгут тебе, Петроний! Это я…

– А что за ясноокая нимфа рядом с тобой? Одета как мальчишка, она будет выступать? Покажет нам фокусы или сценку из греческой комедии?

Честное слово, мне сейчас захотелось выругаться и как можно цветистей. Я же не виновата, что у меня нет подходящей одежды для их сборища. На мне надета вполне оригинальная рубашенция из тонкой шерсти, стянутая шнурочком на моей талии, этак скромненько и почти даже беленько-невинно.

Что бы ответить холеному аристократу, который вздумал столь пренебрежительно пройтись на мой счет?

– А вы, видимо, известный всему Риму служитель Муз и верный жрец Минервы… поэт… ваше имя…

– Мое имя Петроний, милая девушка. Надеюсь, ты его запомнишь с первого раза, – блеснул глазами любимец высокой публики.

– О, не сомневайтесь… мне еще не приходилось жаловаться на память. Я знаю наизусть более пятисот различных стихотворений всевозможных жанров и стилей.

В карих глазах Петрония тотчас загорелись азартные огоньки. Вообще-то он был очень даже приятным на вид мужчиной, кажется, не на много лет старше самого Клодия, но держался гораздо более уверенно и самодовольно. Сначала ты работаешь на имя, а потом уже одно твое имя открывает перед тобой все двери. Это правило действует безотказно во все времена.

Я не успела раскрыть рта для достойного ответа, как на плечо мое легла тяжелая горячая рука.

– Довольно битв, пусть все они останутся за порогом Рима!

– Но мы же вели речь о…

– Предлагаю почтить память храброго Консула Публия Фракийского!

Мое сердце отчего-то забилось быстрее, Гай Марий стоял рядом со мной, и все взоры сейчас были обращены в нашу сторону. Сильная рука покоилась на моем плечике так свободно, что у меня начинала гореть кожа под тонким полотном туники. Я заметила хитроватую улыбку на красных губах Оливии и ее насмешливый прищуренный взгляд, я также разглядела удивление на белом лице Петрония и заинтересованные взгляды прочих мужчин, восседавших или возлежавших вокруг. А потом до меня дошло…

Противный Гай Марий просто делает мне своеобразную рекламу! Он представляет меня этим людям, как некий экзотический предмет – смотрите, ребята, а вдруг да кому пригодится в доме. Эта мысль заставила меня дернуть плечом и отстраниться от консула, но не слишком далеко, а так, чтобы он один расслышал мой шепот:

– Добрый вечер! Я благодарю вас за приглашение и обязуюсь исполнить условия нашего соглашения честно, после чего рассчитываю на оговоренное вами вознаграждение. И трогать меня вовсе не обязательно!

Гай поморщился, как будто с досадой, и также шепотом произнес, глядя поверх моей головы:

– Можешь обращаться ко мне без церемоний, ты свободная женщина и в гостях у Рима, это позволено. А то я уже начинаю себя чувствовать с тобой дряхлым стариком, которого заждались предки…

– Ну, что вы… ты… у вас, то есть у тебя самый прекрасный возраст. Уже немало опыта за плечами и столько всего впереди.

Мне показалось или Гай снова чуть улыбнулся, взгляд его потеплел. Но нашу странную беседу прервала прекрасная Оливия. Она усадила консула на достойное место, конечно же, рядом с собой, а мне пришлось отойти дальше и составить компанию Клодию. Однако, я видела, как несколько наших «соседей» очень заинтересованно окидывали меня взглядами с ног до головы. Прямо как кобылу на ярмарке – на что же я могу сгодиться…

Но вот рабы стали вносить кушанья. Сначала на столы поставили сосуды с вином, солонки и соусники, а также полотняные салфетки. Клодий тут же шепнул мне, что в таких вот промокших от жира тряпицах некоторые жадные гости даже уносили с собой часть ужина. Вот тебе и высшее общество… м-да…

Затем появились миски со всевозможными закусками, возбуждающими аппетит: черные и зеленые маслины, карфагенские гранаты и сливы, горячие колбасы и африканские смоквы. Я косилась на блюда с едой, но старалась не выпускать из виду и Гая Мария. Мы даже пару раз встретились взглядами, и мне почудилась усмешка в приподнятых уголках его губ. Оливия трещала без умолку и громко смеялась. Она бесспорно была королева бала.

Вокруг раздались громкие одобрительные возгласы – четверо рослых парней в крошечных набедренных повязках внесли в залу блюдо с огромным кабаном. Наши восторги оказались даже преждевременны…

Слуга охотничьим ножом разрезал бок кабана и оттуда вылетела стайка живых дроздов. Это было удивительное зрелище! Другие рабы держали наготове длинные прутья, нарочно вымазанные клеевой массой, чтобы отловить всех пичужек и преподнести гостям. Между тем вокруг мраморных столов появились корзины со спелыми финиками.

А на сами столы расставили тарелки с мелкими птичками, начиненными изюмом и орехами, затем их сменили устрицы, улитки, морские гребешки. Бесконечная череда изысканно украшенных блюд: языки фламинго… молоки мурен… павлиньи мозги… мисочки с соусами.

– Клодий, как ты можешь есть всю эту гадость, пошли-ка домой, надеюсь, Мапроник оставит нам немного серого хлеба.

– Наталия, у тебя воистину плебейские вкусы, – вздохнул дядюшка с тоской поглядывая на любимую пищу.

– У консула тоже, смотри-ка, он разделывает мясо, а блюдо с этими чудными ежиками передал сенатору.

Наш тихий разговор прервал повелительный жест Хозяйки.

– А теперь я желаю усладу для моих ушей! Пусть наш скромный гость прочтет свое сочинение.

Просьба-приказ был обращен к моему соседу, но самоуверенный Петроний немедленно вылез вперед:

– Божественная Оливия! Зачем вам утруждать свой слух грубыми речами эпикурейца. Что Клодий мог сочинить в своем аскетическом уединении, полагаю, сущую ерунду. А вот я приготовил для вас настоящее лакомство, моя богиня!

Увидев благосклонный взор направленный уже на манерного выскочку, я грубо толкнула Клодия в бок.

– Вставай и борись! Прочти свою оду, наконец, ты мужчина или кто?!

Клодий вскинул свои серые очи на «богиню» и тотчас опустил их в смятении. Да надо же какие мы тут робкие, тьфу, угораздило меня именно к этому доходяге во двор попасть, не могла я приземлиться в нескольких метрах дальше… за оградой Каррона, например.

Может, и он бы меня приютил как бедную родственницу из Этрурии. Ага, сейчас, держи карман шире… сдал бы в какой-нибудь увеселительный дом, с него «солдафона» станется. Нет, ребята. Я так просто не сдамся, я отвоюю шанс для моего благодетеля.

– Простите, блистательная Оливия, но я прошу слова! Точнее несколько слов, в которых я поведаю вам об этом удивительном человеке…

Я бесцеремонно ткнула пальцем в сторону Клодия, а тот от удивления даже перестал жевать и чуточку покраснел. Еще бы, в атриуме установилась относительная тишина и все полупьяные рожи… гм… лица разом уставились на моего друга.

Я вдохновенно продолжала:

– Посмотрите на этого мужчину! Да… он не обладает силой Геркулеса и отвагой нашего консула (надо же было, пользуясь случаем, и Гаю польстить), он с виду неказист и робок, но… если бы вы только знали какое горячее сердце бьется под его изношенной тогой. Воистину сердце льва… сердце леопарда, смертельно раненого любовью. Да-да… истинной любовью к благородной и недоступной женщине.

Тут меня даже перебил какой-то лысоватый толстенький коротыш, отложивший ради моей звонкой речи здоровенную кабанью ляжку:

– А что бывают совершенно недоступные женщины? На мой взгляд даже богини падки на золото и лесть…

– Погоди, Аквилат, девушка славно декламирует! Дай послушать!

Это подал голос сосед толстяка – миловидный пухлогубый мужчина средних лет, от него за сто шагов разило терпкими благовониями.

Я продолжала, постепенно повышая голос до звенящих нот:

– Так вот… изнывающий от неутоленной страсти поэт грозится лишить себя жизни, если Венера Земная не разгадает его намеков и не снизойдет в его пылкие объятия. Клодий готов растопить льды своей нежностью, готов излиться лавой Везувия из своих чресел…

«Боже мой, что я несу это, уже явный перебор… надо закругляться, пока не у всех еще глаза расширились так же, как у госпожи Котта».

А завершить свою рекламную акцию я решила стихами Николая Гумилева, конечно же, о самом чудесном любовнике" – дяде Кло:

Его уста – пурпуровая рана
От лезвия, пропитанного ядом.
Печальные, сомкнувшиеся рано,
Они зовут к непознанным усладам.

И руки – бледный мрамор полнолуний,
В них ужасы неснятого проклятья,
Они ласкали девушек-колдуний
И ведали кровавые распятья.

В его душе столетние обиды,
В его душе печали без названья.
На все сады Мадонны и Киприды
Не променяет он воспоминанья…

Да что там говорить! А говорить-то я всегда умела. Особенно читать стихи, у меня даже награды есть за участие в специальных конкурсах. Но здесь на кону была репутация хорошего человека и моего кормильца. И, кажется, я поняла чего недоставало вдовушке, избалованной брутальными самцами.

– А сейчас поэт прочтет оду в честь благословенной хозяйки этих славных пенат.

И что же вы думаете – Клодий вышел вперед, опираясь на свою тросточку, и стал читать оду. Ох, надо было видеть, как на все это действо реагировала почтенная матрона. Сейчас перед ней был истинный страдалец, раненый в боях за любовь, хромой отверженный мученик, почти нищий искатель женской ласки.

Кажется, у Оливии не было детей и облик жалкого и беззащитного мужчинки ее чрезвычайно растрогал. А как известно, сильные и волевые женщины обожают брать под свою опеку с виду забитых и робких словоблудов.

Поначалу голос Клодия немного дрожал, но все же какой-никакой поэтический талант у парня имелся. По ходу чтения глаза засверкали, тон возвысился до сводов атриума, и вся фигура дяди словно выросла и окрепла. Оливия сидела румяная, пышная грудь ее бурно вздымалась под зеленым полотном, яркие губы маняще раскрылись…

– Оливия! Души моей царица!
Забудь дела давно минувших дней…
Кто ты была – какого храма жрица?
И кто достоин был любви твоей?

И в том же духе и бла-бла-бла… Я уж не знаю – плохи ли хороши были эти стихи, но Клодий простонал их с чувством, с толком и с расстановкой. Попал в цель. Прямиком в пресыщенное сенаторами и гладиаторами женское сердце.

Когда Клодий поклонился «недоступной» и уронил, наконец, свое худосочное седалище на ложе, раздались шумные аплодисменты. Оливия многообещающе улыбалась, вытирая жирные от соуса пальцы о густые кудри молоденького смуглого раба, полчаса стоящего на коленях перед госпожой именно для этих гигиенических целей.

– Ты порадовал меня, Клодий, странно, что я не знала тебя раньше. Гай… тебе давно следовало нас познакомить… А эта милая девушка, что столь же смела, сколь и красноречива… Как твое имя, красавица?

– Я – Наталия.

Пухлогубый ароматный патриций немедленно вступил в беседу:

– Забавно… обычно этим именем нарекают мужчин. И ты забавно одета… Я знавал одного Наталия Плавта, он был невероятно богат и умер не так давно, не оставив не единого наследника.

Я так разхрабрилась, что решилась на шутку:

– Он жил далеко от Рима, ваш богач? Может быть, я и ему родственницей довожусь, какой-нибудь внебрачной дочерью, чего только не бывает в жизни. И я вовсе не против стать владелицей усадьбы, как прекрасная Оливия, и всех вас я бы тоже пригласила на пир, но уж конечно, на столь изысканные кушанья мне не хватило бы опыта и фантазии.

Раздался одобрительный смех, кажется, окружающие оценили мои комплименты дому Котта и грубоватую похвалу застолью. Взгляд Оливии заинтересованно пробежал по мне с ног до головы.

– Почему на тебе мужская одежда? В постели ты предпочитаешь женщин?

– Э-эм, все просто, госпожа… мое бедное «деревенское» платье совершенно не подходило к столь знатному обществу. А на достойный наряд у меня просто нет денег. Потому мне и пришлось надеть самую приличную тунику Клодия, его доброта поистине безгранична. А что касается моих предпочтений в постели… я придерживаюсь традиционных взглядов, я люблю мужчин.

– Как несправедлива порой жизнь… (вздох) но люди всегда могут это исправить, прекрасная Наталия, одно ваше слово и у ваших стройных ножек будет куча дорогих одежд, изготовленных самыми лучшими мастерами Рима.

И все это мне с набитым ртом говорит лысый толстячок с тремя отвисшими подбородками. Ну, ну… еще один кандидат в благодетели выискался!

– И правда, – продолжает коротышка в перстнях, – ваши красота и ум заслуживают гораздо более изысканного покрова, чем старая рубаха. В шелковых тканях ваше прелестное тело станет образцом очарования и грации, я это уже вижу.

«Ах, ты наш Кристиан Диор древнеримский… наш пухлогубый кутюрье… видит он меня в шелках… я бы, конечно, от нарядов не отказалась, но угождать за тряпки всем вашим допотопным извращениям я точно не собираюсь»

Гай Марий отчего-то нахмурился и теперь смотрел на меня исподлобья, он тоже чего-то жевал, вяло двигая квадратным подбородком. Зато как развеселилась Оливия, вот же бесстыжая сводня!

– Оставь свои заботы в прошлом, прелестное дитя, теперь твоя жизнь переменится. Я уверена, что здесь присутствует немало мужчин, готовых за твое расположение одарить своим покровительством. У тебя прежде был муж?

«Кажется, я сейчас здорово упаду в цене!»

– Увы, добрая госпожа, но муж у меня, действительно, был…

И это чистая правда, хотя мы с Андреем и не расписывались официально. Мы долго и романтично встречались, пробовали жить вместе. Андрей писал романы и рассказы по мотивам любимых компьютерных игр – «стрелялок», «бродилок», «выживалок» и «умиралок».

Меня это поначалу жутко раздражало, но ради любимого человека вытерпишь и не такое. Но когда Андрей начал писать экстравагантные стихи и таскать свои произведения на суд местному литературному сообществу… А тексты у него, на мой взгляд, были весьма посредственные при том, что личные мои «эталоны» слишком непогрешимы – Есенин, Гумилев, Рубцов и Евтушенко.

Русскую поэтическую классику Андрюша – "гроза орков" вообще не воспринимал, а советскую поэзию считал насквозь прилизанной и пропагандистской. Когда литературные дебаты добрались до спальни, я крепко задумалась и стала остывать. Так исподволь у нас накопились взаимные претензии и через пару лет тесного общения мы решили расстаться почти друзьями.

– Да, муж у меня был… «но сплыл на просторы Интернета, куда и по сей день выкладывает шедевры, рыская по сайтам в поисках новых ценителей своего творчества. И ведь, кажется, даже находит…

– Что ж, прекрасная Наталия, если твой дядя – сочинитель не может тебя содержать, почему бы тебе не поселиться на моей загородной вилле? Я люблю красивых и откровенных женщин, и мне лень возится с невинными козочками. Позволь предложить тебе мое покровительство и щедрое содержание.

Я уставилась на крупного и вполне симпатичного мужчину лет этак чуть за пятьдесят, он до сих пор молчал, потягивая фалернское из своего высокого кубка. Мне становилось тошно. От непривычных кушаний, от всех этих изучающих и раздевающих взглядов.

– Простите, но вынуждена отказаться… Также признаюсь, что в этом зале кроме моего дядюшки есть лишь один мужчина, чью помощь я готова принять. Однако именно он никогда мне ее не предложит.

В зале стало тихо, римляне заинтересованно уставились на меня, а я продолжала:

– Дело в том, что я вовсе не собираюсь искать спонсора и патрона. Я хочу найти мужа. Да, да… вот такое странное желание. Я хочу выйти замуж за достойного человека, стать ему примерной супругой и родить детей. Мне кажется, я нашла такого человека, но на мою беду, он не собирается жениться вовсе. А я поклялась, что не выйду замуж ни за кого другого, даже если придется голодать.

Тонкие брови Оливии взметнулись вверх, носик хищно сморщился.

– И кто же твой жестокосердный избранник?

– Консул Рима – Гай Марий Каррон и по воле случая наш добрый сосед.

Я улыбалась. Я торжествовала. Теперь все могут от меня отстать. Гай ведь никогда на мне не женится, а я при всех сейчас дала клятву не искать другого. Так что все спонсоры – мимо, мимо… я уж как-нибудь сама.

Клодий уныло покачал головой, нервно вытирая руки салфеткой. Бедняга, видно, перебрал доброго винца, раз осмелился вслух поведать о своем незавидном положении:

– Если это не шутка, Наталия, нам вскоре грозит голод, а когда у меня отберут дом… Кажется, ты очень поторопилась с такой клятвой.

По атриуму прокатился разочарованный, а то и насмешливый ропот. На меня смотрели уже с гораздо большим любопытством и интересом. Но, кажется, никто не принял мои слова всерьез. Сказанное мной было слишком невероятно.

Чтобы консул Рима, открыто избегающий уз Гименея вдруг снизошел до брака с провинциальной девицей, не слишком молодой и не особо красивой, в мужском наряде развлекающей полупьяных гостей Оливии. Это просто розыгрыш.

Мужчины оживились и засыпали меня сальными комплиментами среди которых проскальзывали разумные доводы.

– Оставь свои мечты, дерзновенная Наталия, ибо они несбыточны априори. Говорю это тебе как адвокат, не проигравший ни одного слушания.

– Я выплачу Богам славную пошлину, чтобы избавить тебя от твоего слова, выдумщица… Я смотрю на тебя весь вечер и твой игривый нрав запал мне в душу.

А потом голос подал еще один пожилой молчун – крупный мужчина очень властного облика. Сразу видно гражданин при деньгах и серьезном положении.

– Мое имя – Квинт Фабий Манил, я – городской магистрат. Стать твоим мужем я не могу, потому как лишь год назад женился на прелестной Сабине, но… почему бы нам не познакомиться поближе?

– Я вижу, что вы очень достойный человек, желаю вам всяческих успехов, а уже выразила свои пожелания. Я приму дары и в ответ подарю свою теплую дружбу только супругу, отцу моих будущих детей.

– Жаль, впрочем, ты всегда можешь передумать.

– Переменчивая женская природа! Мои стихи как раз об этом…

Вперед вышел знаменитый поэт Петроний и, как жеребец, застоявшийся в стойле, начал громко и выразительно проявлять себя перед гостями. Он взмахивал рукой, вздымал очи к открытому небу и склонял голову ниц… его не очень-то слушали. У всех на устах была новая римская сплетня. Какая-то чужестранка без асса в кармане хочет прибрать к рукам самого завидного жениха Империи. Ну, может быть, я чуть-чуть преувеличила насчет самого-самого, но, по сути дела, была совершенно права.

А я по-прежнему улыбалась и смело разглядывала мужчин вокруг. Их было подавляющее большинство, только две тихие женщины в нарядных одеяниях скромно сидели рядом со своими спутниками благообразного вида. Впрочем, эти пары не вмешивались в общую беседу и целиком были поглощены ужином. Пожалуй, это были самые добропорядочные римские граждане или как раз те, кто исподтишка собирает в салфетку еду со стола и прячет в широких складках тоги.

Так же с улыбкой я встретила внимательный взгляд Гая Мария. Надеюсь, он прекрасно меня понял. Я отвлекла гостей и саму Оливию от его щепетильной персоны, честно заработала свой бронзовый денарий.

Впрочем, самому консулу сейчас пришлось не сладко.

– А почему бы тебе не присмотреться к соседке, Гай? Славная зверушка – с норовом.

– Довольно меня сватать, Оливия, займись лучше собой.

– За этим дело не станет… чем еще мне теперь заниматься, как не своими удовольствиями, наша жизнь так коротка, подумай об этом и ты, Гай…

* * *

Не сводя взгляда с дерзкой девчонки консул отхлебнул вино из кубка и подпер рукой вдруг разом отяжелевшую голову. Наталия – чисто мужское имя и довольно редкое в Риме. Но как у нее хватило наглости такое заявить… «приму дары и подарю свою теплую дружбу…».

Видно по всему, девчонка горяча, словно дикая кобылица. Прежде он не был знаком с женщинами из Этрурии, говорят, гордый и воинственный народ.

Наталия вызывающе смотрит на него, не опуская гордых голубых очей – и улыбается так, словно уже победила. Да, это вызов… а Гай Марий никогда не отказывался от поединка, что ж… посмотрим, кого здесь ожидает триумф.

Дети… она сказала, что хочет детей… она сказала это, еще сидя на стене сада, сверкая своими белым ножками, странно, почему же она такая молочно-белая, все деревенские девки смуглы и крепки, а эта же будто родилась среди роз и лилий… даже издали видно, как она нежна и хрупка.

Всеведающие Боги! Зачем вы послали новый соблазн?

Подогретое вино и образы обнаженной женщины мгновенно воспламенили кровь, заставляя сердце неистово участить свой ритм. И главная вина лежала на привлекательной соседке, может, она колдунья? Давно ни одна римлянка не занимала голову Гая Мария столь длительный срок, а тут какая-то бездомная этруска…

Он невольно обратил взор к небесам и едва не вскрикнул от удивления. Сизый голубь с зеленым листом в крепком маленьком клюве гонялся за белоснежной проворной голубкой. Своенравная пичуга то подпускала пернатого самца ближе, то улетала прочь, словно дразня и насмехаясь.

«Что бы это могло означать…»

А потом в небе начала разыгрываться настоящая драма. Откуда-то налетела стая ворон и загнала испуганную голубку под навес атриума в то время, как ее крылатый спутник еще долго метался вокруг, разыскивая подругу. Бедная самочка вскоре попыталась вернуться к своему ухажеру, но на пути ее оказался крупный черный ворон, он громко каркнул и столкнул птицу вниз таким образом, что она упала прямо на стол перед оцепеневшим консулом.

Мало кто обратил внимание на это событие, Оливия подсела к Петронию, болтала с ним, но сама бросала странные долгие взоры в сторону Клодия. А он же, ободренный вином и специями, со своего места отвечал ей не менее пылким взглядом. Прочие гости также были заняты едой и беседами. Сбоку от бассейна – имплювия расположились музыканты, а чуть поодаль ждали приказа Хозяйки жонглеры и танцовщицы.

Гай Марий взял в ладони неподвижное тельце голубки и вышел в сад. А странная девушка в застиранной мужской рубашке поднялась со своего ложа и направилась следом.

## Глава 6. В сумерках сада

> Любопытно-вдумчивая нежность,
> Словно тень, на царственных устах,
> Но какая дикая мятежность
> Затаилась в сдвинутых бровях!
> Жадность снов в тебе неутолима:
> Ты бы мог раскинуть ратный стан,
> Бросить пламя в храм Иерусалима,
> Укротить бунтующих парфян.
> Но к чему победы в час вечерний,
> Если тени упадают ниц,
> Если, словно золото на черни,
> Видны ноги стройных танцовщиц?..

> Н. Гумилев "Каракалла"

Нежный голос Наталии звучал взволнованно, а большие светлые глаза не скрывали тревоги.

– Что с ней случилось, она мертва?

– Думаю, нет, – хрипло ответил Каррон. – Голубка скоро очнется и улетит, но надо отнести ее в безопасное место. Зачем ты покинула пиршество и пошла за мной?

Если бы Наталия сама это знала… Возможно, ей захотелось удалиться от шумного застолья и скабрезных шуточек, от томительных звуков арфы и сальных взглядов.

– Гай… можно тебя так называть, ты мне разрешил, правда? Хочу с тобой поговорить, объяснить, что не собираюсь до тебя домогаться. Я сказала, что намерена выйти замуж именно за тебя, чтобы все эти люди отстали. Ну и пусть станут болтать, мне все равно, а тебе? Уж ты-то точно можешь плевать на них с Капитолийского холма. Кто они и кто ты? Консулу Рима не пристало зависеть от пересудов подвыпивших бездельников. А насчет меня… Мы как-нибудь выкрутимся с Клодием, ничего…

Она нервно кусала губы, уставившись в центр его широкой груди.

– Может, ты придумаешь мне еще какое-нибудь дело. Я много чего могу. Вижу, ты хорошо относишься к дяде Клавдию, вот если бы у тебя была дома библиотека, ты мог бы сделать его смотрителем, ну, и я бы там нашла себе дело… Хотя, конечно, ты вовсе не обязан нам помогать.

– Библиотеки у меня в доме нет.

Гай Марий смотрел на странную девушку, упавшую на него чуть ли не с неба и никак не мог разгадать ее истинные намерения. Она была чудная, не похожая на остальных. Действительно чужестранка. Но речь ее была разумна и даже порой изысканна, как у лучших ораторов города. Тех немногих из них, кого доводилось долго выслушивать консулу. Гай терпеть не мог праздную болтовню, он был человеком военным и потому придерживался строгих, четких приказов.

Наталия… Сейчас в сумерках сада в своем юношеском наряде она вдруг напомнила Гаю Марию одного молоденького ординарца, что служил при нем ровно год назад. Юный Лирис Верцелл был контуберналом («соседом по палатке»), личным секретарем и посыльным, верным слугой и добрым товарищем.

Несмотря на разницу в статусе и возрасте, между мужчинами зародились теплые товарищеские отношения, причем Лирис был даже не против оказывать полководцу особые услуги из тех, что не особо не возбранялись в римской армии во времена длительных походов, когда солдаты долго были лишены женского общества.

Гай Марий никогда не был сторонником подобных забав и все свои мужские нужды при отсутствии девиц справлял без помощников, уж так был воспитан в строгой семье младшего центуриона в отставке.

Однако услужливого, расторопного Лириса консул очень ценил и был крайне огорчен его преждевременной гибелью во время тяжелой осады британской крепости. В парня попал камень, выпущенный из пращи, – бедняга умер в присутствии Каррона со словами любви и преданности на окровавленных устах.

Лирис Верцелл был ему другом. Нежным, заботливым и веселым. Всегда хлопотал, чтобы военачальнику поставили палатку на самом лучшем месте, хотя Гай был не прихотлив, следил за тем, чтобы вовремя доставляли еду и воду для умывания. Готов был на все ради своего любимого, но сурового полководца.

И теперь разговорчивая чужестранка неожиданно напомнила доброго юношу, воскресила в памяти лучшие черты друга. Даже ее мягкий голос и умные голубые глаза, ее стройная фигура, скрытая за складками подростковой туники… Гаю вдруг безумно захотелось сжать в объятиях эту женщину, овладеть ею прямо на широком бортике роскошного бассейна.

Сама природа вокруг способствовала соитию – ароматы цветущего миндаля и терпкие пары олеандров, гортанные возгласы павлинов, бродивших неподалеку, свежесть и прохлада тенистого сада – все влекло и манило отдаться чувственным удовольствиям.

* * *

Наталия


Гай вдруг наклонился и провел пальцами по моей щеке. Так неожиданно. Я думала, он начнет ворчать в ответ за мои импульсивные речи, а он только смотрит и молчит, но смотрит так, что мне уже становится жарко. Я начинаю безумно его хотеть. Этого еще не доставало! Чтобы он меня тут прямо у бассейна поимел и вернулся к Оливии продолжать пьянствовать?

Ничего не выйдет, господин консул!

Я шагнула назад, причем, довольно неуверенно, потому что более всего мне хотелось притиснуться как можно ближе к его груди и погладить его сильные плечи. Какой мужчина… Хочу трогать его и гладить везде, хочу раздеть его и облизать его как леденец, что здесь такого? Я взрослая темпераментная женщина, а он привлекательный мужчина, мы оба свободны.

Давай, Натаха, вперед, может, это как раз ты его поимеешь, а не он тебя, вот только что будет потом? А потом ты ему станешь безразлична, он и думать про тебя забудет, у него дома куча рабынь всех сортов и в Риме полно борделей, они тут называются лупанары, но суть от этого не меняется.

Я отстранилась еще дальше и заметила в его потемневших грозовых глазах что-то вроде досады и сожаления. А еще желание и тоску.

– Не уходи.

Он взял меня за плечи и приблизил к себе, еще мгновение и мое лицо едва не обжигает его горячее дыхание, но рядом раздался шорох и белая голубка вспорхнула ввысь, задев крылом голову консула. От неожиданности Каррон вздрогнул, ведь еще секунду назад птичка неподвижно лежала на бортике бассейна. Я засмеялась и хлопнула в ладоши, а не последовать ли и мне ее примеру, не удрать ли и мне от обольстительного вояки.

Круто развернувшись, я побежала в сторону дома, пусть мчится в погоню, если хочет, тоже мне фавн нашелся. Но Гай лишь медленно пошел следом – вид у него снова был хмурый и отчего-то смущенный, будто он спорил сам с собой.

Второй раз я обернулась у порога атриума и помахала ему рукой, пусть знает наших – падать в его объятия, сломя голову и подол задирать вовсе не собираюсь. И вообще я не очень-то шутила насчет женитьбы… кажется, ма-а-аленький шанс у меня все-таки есть. Но пора вытаскивать Клодия и собираться домой.

Однако к полуночи пиршество было в самом разгаре, гости шумели, икали и даже блевали в золотые чаши, которые с невозмутимым видом держали специально для этих целей приставленные рабы. На столах появились два маленьких ослика, нагруженные всяческой снедью, как только эти обжоры не лопнут?!

Вокруг столов под резкие звуки флейты извивались полуголые плясуньи, а пожилые патриции вовсю тискали и лапали их за особо выпуклые места, кажется, здесь скоро начнется настоящая оргия.

Клодий ухватил меня за руку и заплетающимся языком промямлил:

– Она хочет провести со мной эту ночь…

– Кто? – изумилась я.

– Богиня!

Я невольно возвела взор к высокой мраморной статуе, что украшала угол атриума, не иначе сама Юнона возжелала поэта печального образа.

– Так не теряйся. Ты же у меня – лев!

Клодий схватился за голову и замычал:

– Какой я лев… я – осел, я тупой, никчемный осел…

– Вот и прекрасно, ослы очень выносливые животные! Иди скорее к ней, я в тебя верю.

– Я не смогу, я ни на что не годен, я не умею обращаться с благородным женщинами, я привык к дешевым шлюхам, – причитал мой щепетильный товарищ.

– Ну, ты дурак, уж прости меня, дядя Кло, но пора бы уже понять что к чему в этом вертепе. Твоя «богиня» давно пресытилась всякими изысками, отшлепай ее как следует по пышному заду, а потом возьми грубо и жестко, и при этом назови как нибудь… э-э-э… как можно более неприлично… ну, вроде того… ты моя похотливая сучка… ну, не ослица, конечно, Оливии, думаю, не понравится сравнение с копытным животным.

– Вот, значит, каковы твои пристрастия, отшлепать и обозвать… Значит, именно это тебя возбуждает?

Я чуть не подпрыгнула. Гай Марий стоял рядом и слышал мои дружеские советы. Это же подло вот так подкрадываться из-за спины и наносить удар. Мне надо взять себя в руки и держаться независимо. Оправдываться будет не с руки.

– Я волнуюсь за своего робкого родственника и хочу помочь в его амурных делах. Хоть кого-то пристроить из нашей непутевой семейки, авось повезет… А что до меня… Мне нравятся заботливые и ласковые мужчины. Еще настойчивые и в меру строгие, такие как ты. Ничего не могу с собой поделать, Гай Марий Каррон. Ты – мой идеал! А ведь мы едва знакомы, может, у тебя множество дурных привычек. Поэтому, не вздумайте гордиться, генерал… то есть консул…

Будто густое вино ударило в голову, а ведь я почти не пила. Высокий чернокожий раб подошел к нашему стихоплету, низко поклонился и что-то прошептал, указывая на желтые занавеси, ведущие в соседние покои. Надеюсь, Клодий не оплошает, ему бы только начать… Более чем уверенна, поэту и трудиться не придется, страстная матрона сама выжмет из него все поэтические соки.

– Ступай, Клодий, – и пусть твой «гладиус» будет столь же могуч, как орудие самого Приапа.

Хорошо же я выразилась. Приап! Вон его мозаичное изображение на одной из стен дома. Низенький крепкий божок с фаллосом небывалого размера. Где же найти подходящую пещеру для такого огромного бивня… Но у Богов свои причуды. Есть объемный фаллос, найдется и вместительное лоно.

Вокруг меня раздались пьяные голоса:

– Красавица… нимфа… идем к нам, у нас есть вино и сладости… я подарю тебе целый ауреус…

– Наталия… мой дом всегда открыт для тебя… вернемся же в него вместе…

– Наталия… я готов бросить к твоим ногам ларец с драгоценностями… все равно на моей старухе они смотрятся мерзко… иди сюда… покажи свои ножки…

Я с ужасом оглядывалась по сторонам, пытаясь увернутся от цепких рук, которые пытались ухватить меня за одежду, голова кружилась от терпких, тяжелых запахов, над атриумом нависла пелена сладковатого дыма из курильни, раб нарочно бросил на тлеющие угольки щепоть белого порошка.

– Гай, выведи меня отсюда, умоляю!

Я почти без сил рухнула на руки консула, и он тотчас подхватил меня, направляясь обратно в сад. Там я немного пришла в себя и томно спросила, обнимая его за шею одной рукой:

– Гай, что это за противный запах в доме?

– Индийские снадобья, в последнее время многие в Риме ими увлечены. Они дают чувства легкости и веселья, да ты видела все сама… Скверная забава. Утром многие и не вспомнят, с кем провели ночь. Вот почему мне так не по душе этот дом и общество, что здесь собирается. Это не для меня.

– Я бы хотела вернутся к себе. Уже темно, а как доберусь? Гай, ты ведь не бросишь меня одну? Мне страшно… я ничего и никого не знаю в Риме. Только тебя и Клодия. Если со мной что-то случится – ты будешь виноват. Клянусь Пречистой Афродитой, с которую еще не смыли первородную пену…

– Я виноват? И с какой стати? Ты – взрослая женщина… – добродушно усмехнулся Каррон.

– В душе я дитя. Разве не заметно…

– Если вспомнить, что ты здорово лазишь по заборам и кидаешься камнями, твои слова не далеки от истины, Наталия.

– Можешь звать меня Ната… или Наташа.

– Наташа?

Как нежно, как интимно он повторил сейчас это слово. И скользнувшее по его губам, оно тотчас коснулось моей души.

– Гай… ты просто чудо! Ты такой славный, добрый… красивый.

Но договорить хвалебную оду мне, к сожалению, не дали. К консулу подошел пожилой коренастый слуга, с поклоном поведал, что конь господина ожидает хозяина у ограды.

– Сейчас мне нужна лектика, я провожу свою соседку домой!

Оказывается, мы уже подошли к воротам, точнее, Гай Марий подошел, а я по прежнему лежала на его крепких руках и мне это состояние очень нравилось. Я чувствовала себя комфортно и безопасно. Гай никому не даст меня в обиду, он храбрый солдат, он всегда меня защитит. Не о таком ли мужчине я мечтала с той поры, как вообще начали появляться в моей голове девчачьи розовые грезы о прекрасном принце.

А как интересно он сейчас сказал, как уютно – «провожу соседку домой». Какой мужчина… вместо того, чтобы напиваться и обжираться как поросенок, хватая за цветные юбчонки смазливых танцовщиц, Гай Марий собирается отвезти меня в усадьбу дяди Клодия.

Я счастлива! О нет, не отпускай, только не это… я бы даже уснула на твоих руках… от тебя возбуждающе пахнет мужчиной… что со мной … неужели я наглоталась этого странного дыма и сейчас куда-то плыву…

Гай, держи меня за руку! Я хочу быть с тобой.

* * *

Темно-красный паланкин, поддерживаемый крепкими рабами – самнитами, уносил все дальше по улице растрепанную чужестранку, которая жадно хваталась за консульскую тогу, не желая расставаться с опорой. Гай и сам не хотел ее отпускать, но так будет лучше. Завтра она еще чего доброго станет стыдиться и хныкать, что он затащил ее в постель, лучше просто отвезти Наталию домой.

Сам Каррон ехал рядом на своем коне, следуя за факельщиком, освещавшим путь ему и мерно покачивающейся над землей лектике. Наталия должна отдохнуть и поспать. Вечер прошел сумбурно, впрочем, как и все вечера у взбалмошной Оливии. Больше Гай не ступит туда и ногой. Хорошо бы Клодий выбрался живым из объятий римской Цирцеи.

А сам бы Гай не против провести ночь со светлокосой соседкой, очевидно, что Наталия лжет – она не может быть коренной жительницей Этрурии, поскольку больше похожа на рабынь с берегов Рейна. Такие же голубые, прозрачные глаза и непокорный нрав. После последнего похода Каррона в Риме стало много пленных северянок, сенатор Плавт жаловался на их строптивость, но римляне умеют укрощать самых свирепых львиц.

А какова Наталия в любви? Огонь и лед. Мед и уксус.

Хотел бы он узнать ее поближе… Но ведь ей нужен муж.

– Нет, я никогда на это не пойду!

## Глава 7. Вилла Котта и женские слабости

> Сады моей души всегда узорны,
> В них ветры так свежи и тиховейны,
> В них золотой песок и мрамор черный,
> Глубокие, прозрачные бассейны…

> Н. Гумилев

Я проснулась в доме Клодия, у себя в комнате с облупившимися росписями на стенах. Голова немного гудела, но во всем теле чувствовалась легкость и свежесть. И еще мне виделись такие приятные сны… А что у нас было вчера? Я совершенно не помню, как вернулась домой и оказалась на постели прямо в одежде.

Вот только мои сандалии кто-то снял, неужели Элиав… А где же Гай? Конечно, в своем «холостяцком заповеднике», где же ему еще быть.

Я босиком вышла во дворик умываться. Наш старый раб отдыхал в тени деревьев, а ведь мог бы подать мне полотенце, которое нарочно держит в чуть подрагивающих руках.

– Эй, Мапроник, ты, наверно, едва отошел от любовной ночи. Интересно, откуда только у тебя денежки берутся для соседской красотки. Скажи, любезный друг, Клодий уже вернулся?

– Хозяина еще нет, госпожа! – смиренно ответил раб, отчего-то тяжко вздыхая и переступая с ноги на ногу.

Вот тебе раз! Неужели Оливия до смерти залюбила бедного поэта. Кто тогда будет меня кормить и опекать… И Мапроника, кстати, тоже. Не потому ли он печален с утра? Другого такого хозяина, как наш поэт стоит еще поискать. С фонарем посреди солнечного дня, как Диоген однажды искал Человека среди граждан своего города.

До обеда мы с Элиавом затеяли постирушки, потом завели пресное тесто на оливковом масле и напекли лепешек, пока Мапроник тушил бобы. Наблюдая за тем, как молодой грек носит воду и возится у печи, я сравнивала его с Карроном и скучала. Когда же теперь снова увижу синеокого витязя в белоснежной тоге!

Но после скромной трапезы, основу которой составляли бобы в кисловатой подливке, явился посыльный из дома «разврата», то бишь от самой Оливии. Оказывается, еще с утра она вместе с Клодием укатила на загородную виллу. У них, что же, начался медовый месяц?

Дядюшка так сумел угодить матроне хвалебными одами, что она теперь катает его по своим дачам, кормит деликатесами и всячески ублажает. Вот же хитрюга-скромник! Подозреваю, что он понимает толк не только в стихах…

Между тем двое слуг втащили в нашу ограду небольшой ларь, и посыльный сам откинул его крышку, демонстрируя свертки с одеждой.

– Моя щедрая госпожа Оливия дарит вам наряды и украшения в знак дружбы и расположения. На вилле Котта будут проходить гладиаторские бои, выступления фокусников и танцы. Гостей будет мало, приглашены консул Гай Марий Каррон, сенатор Главк и несколько благородных подруг госпожи. Что мне передать несравненной Оливии? Вы отправитесь вместе со мной на виллу? Она не любит отказы…

Прямо как в детской игре: «Вы поедете на бал? Черно-бело не носить, букву «р» не говорить…»

– Конечно же, я поеду, – согласилась я без долгих раздумий.

«Ведь там, возможно, будет Гай – мой сосед. Пусть пока только сосед, но мой! Да-а-а, кстати, а где обещанный мне денарий? Неужели Гай забыл о нем, естественно, я поеду, у нас каждый асс на счету".

Через час открытая повозка, запряженная парой резвых длинногривых лошадок вовсю пылила по мощеной плитками Аппиевой дороге в сторону роскошных владений покойного Публия Фракийского и его прекрасно здравствующей поныне супруги Оливии.

Надо признать поначалу встретили меня там довольно прохладно. Правда, самой хозяйки и моего милейшего Клодия не было на открытой террасе виллы. Зато на деревянных шезлонгах под навесами отдыхали несколько молодых и молодящихся девиц с высокими начесами на головах и массивными украшениями везде, где только можно было их прицепить. И как только мочки ушей выдерживали такие длинные, тяжелые даже на вид серьги с крупными камнями…

Не успела я подивиться на блеск ожерелий и перстней благородных матрон, как одна из них жеманно прокомментировала мое появление, обратившись к подруге:

– Наверно, Наталия из Этрурии… та самая, что собралась поймать в сети любви нашего неуязвимого кентавра!

– Скорее небо поменяется с землей, чем консул Рима женится на девице из «плебса».

– Но ведь Каррон и сам выбрался из низов, что ему стоит взять к себе в дом такую же замарашку.

– Тш-ш… Не смейте дурно говорить о Гае Тевтобургском, который вернул честь римского Орла, усмирив германцев на севере.

Я не успела еще отойти от этой утомительной долгой дороги, не успела оглядеться, а меня уже вовсю обсуждают местные сплетницы. И главное, совершенно нет сил спорить и доказывать, что я не совсем лыком шита. И перед кем бисер метать…

Не важно, что я летала на самолете и пользовалась микроволновой печью, здесь и сейчас это ничего не значит. Я для них не более чем назойливая мошка, которую послушный раб легко отгонит опахалом из павлиньих перьев. Я смирилась или притворилась тихоней… одно из двух…

– Приветствую вас, благородные дамы! Да, я та самая Наталия, имевшая наглость замахнуться на вашего героя. Что ж… история знает рабов, достигших порфиры. Все могут мечтать о Триумфе, а не только консулы и легаты. Конечно, мне до вас далеко, ваши наряды роскошны, а прически бесподобны.

Вы такие утонченные и изысканные, а я всего пару недель в Риме и чудом попала на прием к Оливии. Кажется, у меня закружилась голова и мне показалось, что я могу летать. Лишь бы солнце не обожгло мне крылья, как греческому Икару. Вы позволите мне присесть и немного передохнуть, меня мучает жажда после долгой дороги. Могу я взять со столика эту виноградную кисть?

Девицы переглянулись и пренебрежительно фыркнули, однако указали мне на свободное ложе и продолжали смотреть с любопытством. Я же с удовольствием умылась розовой водой, что поднесла девочка-подросток, должно быть, тоже рабыня, и прилегла на удобную лежанку, опираясь на локоть. Но долго отдыхать не пришлось, так как явилась другая служанка и пригласила меня в личные покои хозяйки виллы.

Такой поворот событий вызвал новые пересуды у явно скучающих от безделья знатных римлянок.

– Я так и думала, Гай Марий – это просто отвлекающий маневр, а все дело в том, что Оливия устала от мужчин и желает заняться чужестранкой.

– Верно! Как мне самой это не пришло в голову. Все ясно, как солнце… Оливия выбрала эту девицу для себя, у нее же варварские черты лица… Оливия любит все необычное… хи-хи-хи…

Я прошла вслед за рабыней по темному коридору вглубь дома и даже не оглянулась на праздных болтушек, пусть дальше чешут себе языки. Стоит отметить, что двор усадьбы и само жилище изрядно отличалось от роскошных римских апартаментов Оливии.

Здесь на вилле все было гораздо проще, чем в помпезном Римском доме. Сам собой напрашивался вывод, что прежде всем тут заправлял сам Публий Котта, ныне отправившийся в «долину смертной тени».

Еще по пути в загородное поместье мой словоохотливый сопровождающий подробно рассказал мне о всех прежних порядках на вилле. Кажется, возничий с тоской вспоминал дни, когда был жив его строгий хозяин.

– Госпожа не следит за делами, а управляющие не могут договориться. К вилле примыкает школа гладиаторов, одна из лучших в окрестностях Рима. В казармах при школе живут около сотни отличных бойцов – матерых силачей, изощренных в искусстве убийства.

– И все они узники войны? Пленные мужчины из покоренных народов? – будто невзначай поинтересовалась я.

– Кто-то избрал эту долю, чтобы выкарабкаться из нищеты, есть рабы, проданные своими господами, а также неоплатные должники, проигравшие тяжбу, немало осужденных преступников. Каждый день они могут закончить свою жизнь на арене, извиваясь в агонии на кровавом песке под восторженный рев тысяч благодарных зрителей.

– Извращенцы ваши зрители, вот что я вам скажу!

– Ха… Наша прекрасная Оливия тоже не любит смертельную бойню, но посмотреть славную драку двух распаленных самцов она не прочь. Чаще всего госпожа оставляет проигравшему жизнь, особенно если он храбро сражался и хорош собой.

– Нет, подобные зрелища не по мне!

Комната Оливии, также, как и остальные покои в доме, была обставлена скромно, обрадовавшись нашей встрече, матрона заверила меня, что скоро наведет здесь свои порядки, привезет в спальню вазы и статуи, яркие занавеси и живые цветы. Первым делом я спросила о Клодии:

– А дядюшка чем сейчас занят? Почему он не при вас?

– Мой дорогой поэт отдыхает и набирается сил для любви. Но расскажи, как прошла твоя ночь? Тебе удалось хоть немного поспать или вы забавлялись с Гаем до утра? – глаза матроны горели неподдельным любопытством.

– Между нами ничего не было! – ответствовала я с нескрываемой грустью в голосе.

«По крайней мере, я этого не помню…»

– Послушай мой совет, Наталия. Давай поговорим начистоту, и обращайся ко мне запросто, мы же почти ровесницы, хотя я и старше тебя лет на десять, что совсем не заметно.

Я кивнула, полностью соглашаясь. По мне, так Оливии было все сорок пять, но я ни за что бы не произнесла эту дату вслух. Тем более матрона была явно расположена ко мне:

– Ты еще молода и очень привлекательна, Наталия! У тебя легкий, живой нрав, я уверена, что ты изобретательна и в постели. К тому же ты не глупа, и с тобой не соскучишься скоро. Ты кажешься образованной и знаешь достаточно много интересного, чтобы поддержать светскую беседу. У тебя хорошие манеры… Немного подучиться, освоить ряд тонкостей в одежде и прическах, выбрать подходящие краски для лица, ароматы для тела.

Можешь купаться в золоте, наслаждаться жизнью во всех ее проявлениях. И ты напрасно мечтаешь о каком-то возвысившемся легионере… Глупая девчонка! Удача сама плывет тебе в руки, забудь о Гае, он не для тебя. Каррон – мужлан, солдафон! А я сведу тебя с настоящими ценителями женских чар.

– Оливия, мне не нужны спонсоры и любовники. Я хочу быть свободна и независима.

– Полная чушь! Тебе просто не выжить одной, но, клянусь, после пары голодных месяцев ты и сама изменишь решение.

– Я не буду ничьей игрушкой! Разве мужчина может уважать женщину, которая спит с ним за деньги?

– Конечно! Если этой женщине хватает ума говорить ему, что она живет с ним ради его могучего фаллоса и прочих мужских достоинств.

– Мне нужен только Гай Марий! Я не могу думать ни о ком другом. Я влюбилась! Ты можешь называть меня глупой и говорить, что затея безнадежна, но мне нужен только этот мужчина в качестве верного спутника жизни, моей опоры, защиты, как отец моих детей, а не только хозяин моих прелестей до той поры, пока красота не поблекнет и ему не подсунут «игрушку» посвежее.

Странное дело, я, кажется, и сама начинала верить в то, что говорю… Оливия меня поняла.

– Ты сейчас совершенно безрассудна, но в то же время говоришь слова, которые разрывают мое сердце. Я никогда никого не любила, хотя у меня было много мужчин. Я искала удовольствий для тела, а душа тосковала о чем-то возвышенном, недоступном. А теперь я встретила Клодия и что-то словно расцветает у меня внутри. Я бы хотела иметь от него дитя… Жаль, что этому уже не суждено сбыться. Он нежен и ласков со мной, но порой бывает тверд и настойчив. Такие мужчины всегда были моей тайной мечтой и слабостью. Властные и податливые одновременно! Я еще не встречала таких…

Римлянка пылко схватила меня за руки, изливая душу:

– Наталия, признаюсь тебе одной – я схожу с ума в его объятиях! Я побывала во многих руках, ягненочек… И мне всегда нравились сильные руки, в рисунках и шрамах, руки, что умеют держать боевой меч, а не стило. Но Клодий… Он слаб телом, но у него дух воина – мужественного и благородного. И я трепещу перед ним, словно бабочка в паутине страсти.

"Интересно она рассуждает… Видимо, наш поэт, и впрямь, редкостный экземпляр. Кремень и глина… гладиус и писчее перо, воин и романтик, любопытно, любопытно… Я бы тоже не отказалась от такого сочетания. Пожалуй, подобные мужчины и моя слабость…"

А вслух я проникновенно произнесла:

– У вас все получится, если вы нашли друг друга и уже вместе. Скажи еще, дорогая Оливия, значит, ты и правда считаешь, что у меня нет шансов с Гаем? Ты очень мудрая женщина, помоги же мне, дай совет.

– Я так старо выгляжу, что ты обращаешься ко мне как к дельфийской пифии? По-твоему из меня бы вышел оракул? – усмехнулась та.

Пришлось виновато опустить глаза и прибегнуть к комплиментам от чистого сердца.

– Я признаю, что ты опытнее меня, знаешь жизнь и мужчин гораздо лучше. И мне кажется, что ты старше меня… примерно на пару лет.

Оливия расхохоталась, запрокинув назад голову с тяжелой прической.

– Ты грубо льстишь, дитя, но мне это нравится. Значит, ты желаешь знать, возможно ли повести к алтарю Венеры убежденного холостяка? Так я отвечу… я вчера наблюдала за вами весь вечер, еще ни с одной женщиной при мне Гай не обращался так церемонно и бережно как с тобой, а ведь ты по сути никто… у тебя нет ни средств, ни положения. Так что какой-то шанс Олимпийские боги точно тебе отпустили.

Я низко опустила голову, в глазах закипели слезы. Я поняла. Какой бы год не был на календаре, а людские нравы всегда будут одинаковы. Нас всегда будут встречать по одежке, а дойдет ли дела до ума и чести, еще не известно. Все решают деньги и связи. Прочь иллюзии…

"С чего ты решила, Наташа, что в Древнем Риме тебе будет легко и весело? Сказка заканчивается и подступает суровая реальность. Повезло еще, что здесь, в Италии такой сравнительно мягкий климат, а если бы я к викингам попала, в какие-нибудь холодные ветреные фьорды…"

– Эй! Что случилось? – ласково улыбнулась Оливия, приподняв пальчиками мой подбородок. – Да ты никак задумала расплакаться? Вот глупости какие, перестань! Я же сказала, надежда есть… Гай уже общается с тобой, он тебя не гонит, а это немало.

– Почему бы ему со мной не говорить? Мы же как-никак соседи, но сможет ли он меня полюбить, вот что мне бы хотелось знать?

– А как вы познакомились?

– Я залезла на его забор…

– О! Так и знала, что в сообразительности тебе не откажешь. Таких мужчин, как Гай нужно брать одним решительным приступом, ровно так же, как он сам брал крепости северных варваров. Гай оценил твой поступок, не сомневаюсь. Но я все же не пойму одного, почему ты вцепилось в него? Ведь есть же и другие… и кое-кто из римских чиновников – холостяков может оказаться более податливым в плане возможного замужества. Гай Марий холоден и суров, разве он сможет по настоящему угодить женщине? Он по натуре грубый солдат, таким был, таким и остался. Изысканные удовольствия – не его стезя.

– Мне не привыкать! Мой бывший парень ночами играл в «войнушку» и порой забывал поцеловать перед тем, как заняться со мной… эх, я даже любовью-то не могу назвать! Сунул, вынул и пошел дальше гонять монстриков по экрану.

Уж не знаю, что там поняла Оливия насчет экрана и монстриков, но снова рассмеялась от души.

– Ты – удивительная девушка, Наталия! Открытая и откровенная, нежная и ранимая, но вместе с тем уже побывавшая в нескольких «боях»… Ты не так наивна, как мне показалось вначале. Я в тебя верю, и да поможет тебе Купидон Златокудрый. Все в твоих руках!

Мы еще немного поболтали, потом нам принесли легкие закуски, и я наконец вдоволь напилась и наелась. Оливия стала дремать, а меня отправила развлекать своих чванливых подружек. Но я решила избежать этой печальной участи и вместо того, чтобы влиться в коллектив высокомерных римских «матрешек», оправилась на экскурсию по вилле.

Знать бы мне тогда, что из всего этого выйдет… А впрочем, может меня вел сам Юпитер, кто же знает, что у них на уме, – у этих тщеславных, скучающих Римских богов.

Дело уже приближалось к вечеру, солнце лениво катилось за горизонт. Я медленно обошла дворик, окруженный строгими колоннами, изучила вдоль и поперек небольшой запущенный сад и, ловко перебравшись через живую изгородь, забрела на площадь, выложенную щербатыми от времени плитками.

Ни цветущих кустов, ни фонтанов, ни павлинов здесь не было и в помине. Зато звонко журчала струйка ручейка, стекавшего из бронзовой звериной пасти в каменной плите по желобу вниз, наполняя маленький открытый бассейн.

И рядом с этим бассейном, закованный в настоящие кандалы и примотанный цепями к высокому столбу, стоял почти голый здоровенный мужик. Я просто обалдела, наткнувшись на зрелище, столь контрастирующее с благостными картинами римских покоев. Вот тебе и розовые лепестки, вот тебе и жареные барашки… Тут людей мучают, а ты все ходишь в грезах о римском полководце!

Я быстренько огляделась по сторонам, убедилась, что поблизости нет ни одной живой души и подошла к столбу. Мужчина почти висел на своих железных «веревках» и выглядел, да и пах, надо признать, весьма скверно. По всему было заметно, что держат его у этого столба уже не один день. Голова безвольно опущена вниз, длинные волосы свисают грязными клочьями, лица не видно, кажется, он еще и бородат.

Неужели гладиатор, попавший в немилость Оливии? Не так ублажил госпожу? Не смог пятнадцать оргазмов подряд наладить… Вот же извращенка древнеримская, а сегодня была так со мной мила и любезна.

– Эй! Ты еще живой? Говорить можешь? Э-эй… дяденька!

Мужчина пошевелил головой и что-то невнятно прохрипел, но я каким-то внутренним чутьем поняла, что не худо бы его сейчас напоить. Злобные римляне ведь неспроста его именно сюда привязали, на воду можно смотреть, воду можно слушать, а вот ни глоточка не сделаешь. Изверги, одним словом! И в чем же мне принести ему воды… ни чашки, ни какой другой посудинки не наблюдается… что же делать-то… скорее… а то явится еще кто…

Некоторое время я металась по сторонам в поисках подходящей посудины. Не в горстях же тащить ему воду, в самом деле. Я же все по пути разолью, да и пока буду задирать руки наверх до его лица, он вон какой высоченный. Так ничего другого не сообразив, я попыталась оторвать край своего платья, но крепкая ткань совершенно не поддавалась.

Тогда я психанула и вытащила через рукав столы свой бюстгальтер производства «двадцать первый век», ну, не трусики же снимать для самых благородных целей. Ничего, бюстгальтер наполовину из хлопка, как гласила этикетка, должен задержать хоть немного влаги. Я щедро вымочила эластичную белую тряпицу в воде и подбежала обратно к мужчине.

– Эй, голову подними, я тебя хотя бы умою, давай скорее, пока не все вылилось на землю, ну же…

Раб повернул шею набок и сквозь завесу спутанной темной гривы на меня глянули воспаленные карие глаза.

– Кто ты? А-а… небесная дева, присланная Матерью Богиней забрать меня? Я почти готов.

– Пить хочешь? У тебя даже голос осипший, вот же вода… открывай рот и пей, пока все не вытекло. Я тебе говорю!

– Скоро я буду пить молоко небесной коровы…

– Ну, и дурак! Стоило снимать лифчик из-за такого помешанного! Вот мокрая тряпка, давай скорее, пока никто не пришел… пей, как уж получится, потом принесу еще.

Я встала на цыпочки и ткнула свое влажное бельецо прямо в лицо бородатому типу. Наконец до него дошло и он жадно присосался к моему смятому белью. Да уж… более благодарного фетишиста, наверно, не бывало в природе!

Я сбегала к бассейну еще несколько раз, пока бедняга не сказал, что ему довольно. Напоследок я немного обтерла осунувшееся лицо. Кажется, человеку полегчало.

– За что тебя сюда привязали?

– Я свернул шею надсмотрщику, – прохрипел раб.

– Ого! И это непременно нужно было сделать?

– Он ударил меня плетью просто так! Я не сдержался…

– Ты гладиатор?

– Мое имя Дакос. Ты должна слышать обо мне. Я никогда не проигрываю!

Хм… Дакос… что-то знакомое… не о нем ли говорил Клодий…

– Ты же должен участвовать в поединках на следующей неделе. Странно, что такого прославленного бойца и фаворита игр держат в цепях. Еще пара дней и ты форму потеряешь.

– Гулла того и добивается, ему не по душе мои победы и мой нрав, он хочет меня извести, а ведь я приношу ему огромный доход.

– А Гулла у нас кто?

– Ланиста, что руководит школой гладиаторов Публия… Хвала Матери Богине, консул недавно издох как обожравшийся боров, захлебнулся в нашей крови.

– А-а-а… да, да, я теперь точно вспомнила, ты фракиец, ты из Дакии, верно? Это на территории нынешней Румынии или Болгарии? Может, наши предки имеют схожие корни, я не очень-то разбираюсь в столь древней истории – скифы, даки, славяне… мы тесно общались когда-то… ну, неважно… надеюсь, только, что ты не древний хазарин, вот те делали набеги на Русь… хм…

– Странно говоришь. И не похожа на рабыню… кто ты?

– Я тут в гостях… мимоходом… но я свободная женщина, мое имя – Наталия, я русская, если честно. Про племена русов что-нибудь слышал? Про полян, древлян, кривичей и тиверцев. Ну, хотя бы о белых хорватах?

– Нет… а где они жили?

Я молчала, опустив глаза, и он ничего больше не спрашивал. Кажется, мы поняли друг друга. Мне стало грустно. И даже что-то заныло в груди. Я тут песчинка, пылинка, заброшенный ветром времени листочек. Здесь даже про предков моих – земляков ничего не слыхали. Что сейчас на месте моей страны – поле, заросшее травой да седые камни, щедро омытые дождями.

Я не знала, что ответить Дакосу. Река Рось, река Дунай, Буг, могучий Итиль… знал ли он эти названия, скорее всего – нет.

– Ты хотя бы свободна. Принеси мне еще воды… прошу тебя… Стой, осторожно!

Я повернулась, чтобы отойти к ручью, но на пути у меня вырос лысый громила с длиннющим хлыстом в руках.

– Чего ты тут делаешь? Кто ты такая? – его маленькие, припухшие глазки смотрели на меня в упор.

Я растерялась от неожиданности, а потом сообразила, что это скорее всего рядовой надсмотрщик. Получается, тоже слуга, наемный рабочий Оливии. С ним стоит вести себя нагло и дерзко.

– К твоему сведению, я – лучшая подруга Оливии Котта, твоей почтенной госпожи.

Я сузила глаза и вкрадчиво добавила:

– Близкая и любимая подруга. Ясно тебе? И мне вздумалось здесь гулять, пока Оливия отдыхает.

Лысый склонил бритую голову в легком поклоне.

– Я только хотел сказать, что этот раб очень опасен и жесток. К нему не следует подходить близко. Он наказан за свои поступки.

– Понятно! Непременно расскажу Оливии, что вы мучаете ее лучшего гладиатора.

– Госпожа не увлекается боями, она поручила всех бойцов заботам Гуллы, – слабо оправдывался надсмотрщик.

– Если я попрошу, Оливия подарит мне этого человека, у нее таких много… ну, может, не совсем таких, но… Я хочу, чтобы Дакоса освободили и привели в порядок! Желаю видеть его вымытым и получше одетым. Снимите его со столба и хорошенько подготовьте. Вечером пришлю за ним. Вам все ясно?

Надсмотрщик вытаращил на меня глаза и почему-то приоткрыл рот. Я была очень убедительна, особенно с мокрой тряпкой в руках. Я отчаянно блефовала, помахивая своим бюстгальтером, как флагом. Но мне очень хотелось помочь Дакосу… все-таки он фракиец, житель Балкан, может, племя его проживало на берегу Черного моря.

– И чего мы стоим, чего ждем? Живо отцепляйте дяденьку от столба, а я пойду договариваться с подругой.

Сказать честно, на этих словах весь мой боевой запал иссяк. Я понятия не имела, как попросить Оливию, чтобы ее служащие не наказывали рабов. На душе у меня становилось все беспросветней, воистину, сказки кончились. Одна надежда, что Клодий подружится с вдовой матроной и она займет ему денег на выплату долгов, иначе на улице можно оказаться.

Ничего, пусть поэт бросает свои заунывные вирши и отрабатывает натурой, пока Оливия к нему расположена. «Сердце красавицы склонно к измене и перемене…».

Вот-вот, надолго ли мой отверженный дядюшка поселился в «будуаре императрицы», а характер у нее еще тот, лучше с ней дружить, потому что может прихлопнуть как козявку. У нее все есть – деньги, положение, влияние, даже заслуги перед Римом ее мужа.

А мы с Клодием кто? О том и речь…

* * *

До обеда консул успел побывать в Сенате, провел инспекцию новой казармы, строящейся на Виминальском холме и даже кое-кому устроил разнос.

Но мысли о голубоглазой милой северянке не покидали. Гай Марий вдруг вспомнил, что так и не отдал ей злополучном денарий в уплату за вчерашний спектакль, и тут смазливый раб-гречонок явился с приглашением от Оливии. Выходит, Клодий и Наталия сейчас на вилле Котта.

О гнев Богов! О чем она только думала, когда поехала в это гнездо разврата!

Перед глазами консула снова встало нежное, печальное личико Наталии, хотелось ее успокоить, защитить, приласкать…

И еще она во всеуслышание заявила, что не примет ничьей помощи, не станет содержанкой ленивых обжор и надушенных горлопанов. Но что если возьмет назад свое слово? А ведь речь шла еще и о нем, о самом Гае Марие Тевтобургском. Девушка при всех поклялась, что ей не нужен никакой мужчина кроме него. Чудачка! Сдержит ли свою клятву перед соблазнами богатого города? Не станет ли он, консул – посмешищем в глазах Рима?

Еще солнце не успело спрятаться за дубравы, а небольшой отряд всадников скакал по Аппиевой дороге в сторону виллы Котта. Впереди ехал Гай Марий Каррон, и было с первого взгляда заметно, что знатный римлянин очень-очень спешил.

## Глава 8. Ночной гость

> "Кто не умеет защищаться – не сумеет выжить"

> (надпись на стене дома в Геркулануме, раскопки)

Наталия


На виллу Оливии я вернулась в самых расстроенных чувствах, зато, пройдя широкий перистиль, застала в атриуме у маленького бассейна довольно трогательную сцену. Клодий читал стихи, а взыскательная публика на сей раз была весьма благосклонна. Еще бы, выступал любимец хозяйки, а не какой-то нищий гистрион.

Я планировала хотя бы парой слов перекинутся с Оливией насчет измученного гладиатора, но моя затея не удалась. Матрона одним движением царственной длани велела мне сесть на место и закрыть ротик добрым куском пирога. С маком и сыром. А еще выпить бархатистого фалернского и забыть обо всех заботах бренного мира.

А вот Гай Марий предпочитает мульс – вино с медом. Где-то сейчас мой консул… наверно, задирает серую тунику пригожей рабыне, а про меня и думать забыл.

Стоит отметить, вечер прошел спокойно, без всяких пьяных оргий, а в приятных дружеских беседах. Я немного освоилась и с парочкой девиц помоложе сама завела разговоры о макияже и парфюмерии, похвалила наряды, задала пару вопросов об этикете. Кажется, ко мне здесь стали относится более снисходительно, чем в первые минуты знакомства.

На виллу опускалась густая и душистая итальянская ночь. А что нам принесет завтрашний день? Оливия с томным видом обещала на обед гладиаторские состязания и вечер женских удовольствий по их итогам. Что бы это могло значить… С утра должны подъехать новые гости, но вряд ли среди них будет суровый мужчина с темно-синими очами в цвет предгрозового неба.

Гай Марий Каррон – имя его звучит как удар гонга о дрожащую медь. Душа трепещет.

Перед сном в отведенную мне комнату заглянула молоденькая рабыня. Принесла еще одну свечу с толстым фитилем из перекрученных нитей виссона.

– Госпожа желает массаж или хочет просто заняться любовью? Вы предпочитаете светловолосых или тех, чьи волосы темны, а может, и вовсе гладко выбритых? Молоденьких или уже зрелых мужей… Одного или сразу двух-трех…

Я только глазами хлопала, пока мне озвучивали всевозможные варианты скрасить унылое одиночество. Беленький, черненький, смугленький, в шрамах или юнец с нежной кожей, грубый северный великан или утонченный грек – эх, какой выбор… а я, как назло, хочу лишь спать.

– Мне никого не надо!

– Но подруги Оливии всегда рады нашим услугам, может, госпожа предпочитает девушек, у нас есть «цветок лотоса» и «змея Карфагена».

– Боже мой! – не скрывая крайнего раздражения, простонала я. – Свалилась на мою голову. Да, я хочу массаж! Пусть придет мужчина, который умеет делать расслабляющий и усыпляющий массаж, и не обязательно внутренний – пусть ножки мне разомнет и спинку… Эй! Только не очень крупный и не очень темный – я таких боюсь.

Вот наказание, придется терпеть местных умельцев, а, может, мне даже понравится – начну привыкать. Тш-ш-ш… сама себя не смеши! Ничего особенного я, конечно, массажисту не позволю, пусть постоит пять минут у порога и отправляется восвояси.

Рабыня скользнула за двери, а я растянулась на ложе из кедрового дерева и даже успела задремать. Крохотный огонек свечи горел ровно, в комнате было тепло и тихо, где-то за стеной раздавалось слабое монотонное пение и хриплый, нетрезвый смех. Я почти заснула, но мигом открыла глаза от прикосновения жестких пальцев к моей голой лодыжке.

– Ай…

Показалось, что на меня собираются напасть, я рывком перевернулась на спину и едва не вскочила с постели. В полумраке передо мной стоял высоченный широкоплечий мужчина, одна тень его занимала половину комнаты. Я торопливо протерла глаза и уставилась на него с опаской.

– Ты кто такой? Тебе чего здесь надо?

– Не узнаешь меня, маленькая госпожа… – вкрадчиво отвечал он. – Я – Дакос, некогда вождь фракийского племени. Да, я был первым среди своих людей. Ты сегодня проявила милость ко мне и я сделаю тебе все, что ты пожелаешь.

– Дакос… ну-у… да-а-а… тебя все-таки отпустили? Это хорошо.

Я все еще смотрела на него настороженно и глазам не верила. Это был он и не он. Бороды нет, волосы убраны с лица и заплетены сзади в виде хвоста или косицы. Почти симпатичный, правда, это дело вкуса. Грубоватые черты лица, хищный широкий нос, крючковатый немного, вдоль щеки длинная борозда шрама. Но пахло от него теперь чуть не цветами. Ну, естественно, я же велела подготовить парня, вот его и вымыли с местным лавандовым шампунем. А вообще, рада за человека. Хотя бы не в цепях и, наверняка, накормлен.

– Как я могу служить тебе, госпожа?

В его низком, гортанном голосе мне вдруг почудилась насмешка. Пришлось вздернуть нос и осадить нахала:

– Ты предлагаешь свои услуги так, словно собираешься сделать одолжение, вождь степных волков. Но увы, я просила только массажиста. Вряд ли ты обучен этому искусству.

Дакос улыбнулся краешком губ и уселся на циновку рядом с моим ложем. Я заволновалась. Что там про него говорили еще у Клодия – убийца… шаман… колдун. А если он меня заворожит и соблазнит? То-то мурашки по коже забегали и бабочки внизу живота запорхали. Обаятельный раб-фракиец. Аура обволакивающая, подчиняющая. Ох, Наталья, смотри, как бы чего не вышло… Надо держать ухо востро.

– Оливия тоже приглашала тебя в свою спальню? – строго спросила я, отодвигаясь.

– Еще нет… Но римлянок, желающих узнать меня, было не мало.

В его голосе звучали одновременно мужская гордость и горечь унижения. Терпкий коктейль эмоций. Я сразу это поняла и прониклась сочувствием. Но в то же время пыталась прояснить детали.

– Разве тебе было плохо? Мужчинам нравится развлекаться с женщинами.

– Когда мужчина может выбирать сам. А меня приводили к матронам как дорогую шлюху. Заставляли ублажать похотливых старух и развращенных девиц, что уже не пригодны служить вашей Весте, но еще не имеют мужа. Это был мой позор.

– И ты делал все, что от тебя хотели?

Кажется, неудачный вопрос, но он уже сорвался с моих губ. Дакос вздохнул и опустил голову.

– Я – воин, а не угодник бесстыжих баб. Я смеялся им в лицо и на моей шкуре появлялись новые шрамы. Но лучше сражаться на арене против десятка озверевших самцов, чем лизать задницу одной уродливой ведьмы.

– Кхм… Но разве все те римлянки, желавшие провести с тобой ночь были некрасивы?

– Ни одна не сравнится с тобой. И потому я сейчас у твоих ног.

Он снова смеялся. Шутил, грустно улыбаясь мне. Воин-раб, обреченный окончить свои дни на кровавой сцене.

Мне стало жаль его и стыдно за себя.

– Поверь, я не собираюсь тебя просить или заставлять. Мне ничего от тебя не надо. Я вообще хотела спокойно уснуть, но ко мне пристали с массажами. Но в Риме такие нравы, да и не только в Риме, конечно. Сытая, беззаботная жизнь здорово развращает. Я вот пока держусь… И до беззаботной жизни мне, как до Гелиоса пешком.

– Ты говоришь забавно, Наталия. Словно дитя…

Надо же, он запомнил мое имя. Его темные, глубоко посаженные глаза смотрели испытующе и серьезно. Я натянула покрывала до пояса, пряча голые ноги. На мне не было белья, я все отдала в стирку рабыням Оливии и сейчас отдыхала в тонкой льняной рубашке до колен.

Под пристальным взглядом «варвара» я чувствовала себя почти обнаженной. Его мужская суть заставляла терять голову не хуже ароматов индийских порошков. Он точно колдун! С этим надо было что-то делать и как можно скорее. Прибегнем к испытанному способу – к моей болтовне.

– Дакос, расскажи, пожалуйста, про свою родину. У тебя была семья, дети? На вас напали римляне и забрали всех в плен?

Лицо воина словно окаменело. Губы сжались в твердую линию, глаза сузились и даже нос будто заострился, как у ястреба. До меня запоздала дошла суть вопроса – какая бестактность!

Он качнулся вперед и процедил сквозь стиснутые зубы:

– О своем прошлом я говорить не хочу. Значит, так порешили Боги. Но придет и мое время… Рим заплатит сполна за унижение!

Я отшатнулась, мне вдруг почудилось, что на стене промелькнула тень хищного зверя с оскаленной пастью. Дакос угадал мои чувства и поспешил заверить в своих добрых намерениях:

– Не бойся… Тебе я никогда не причиню вреда, да ты ведь не римлянка. Сегодня я умирал от жажды, а ты меня напоила. Я видел, откуда ты взяла эту тряпку, что подносила к моим губам. Повязка прежде была на твоей груди, она пахла тобой. Я до сих пор помню твой запах. Теперь я не забуду его никогда.

Это была, конечно, полная чушь, что он там мог унюхать и почувствовать, но его слова волновали и льстили. Я – женщина… Я просто маленькая, слабая женщина. А он – большой и сильный мужчина. «И если надо причину, то вот вам причина…»

Дакос поднялся во весь свой огромный рост, а потом встал перед ложем на колени. Он откинул покрывало с моих ног и, взяв мои ступни в свои крупные грубые ладони, начал покрывать поцелуями каждый пальчик, каждый сантиметр кожи. У меня участилось дыхание, разумом я понимала, что нельзя ему такое позволять, но это было так приятно, так необычно. Никто не целовал мои ножки с таким благоговением и желанием, как этот дикий мужчина. Неловко признаться, что я медлила с возмущением.

А его настойчивые губы поднимались все выше по моим щиколоткам и уже достигли колен, я сходила с ума, дрожа от предвкушения, он невероятно распалил меня, что скрывать. Но когда Дакос перебрался на постель и попытался шире развести мои бедра, я испугалась.

– Нне-ет – нет, не надо так… перестань!

– Не бойся, – успокаивал он, – я буду только целовать и ласкать тебя, если ты не захочешь всего остального, я здесь для твоего удовольствия и сделаю все, чтобы ты была рада…

Он языком прошелся внутри моего обнаженного бедра, задирая рубашку. А потом потерся носом о коротенькие завитки волос у меня там… Обычно я полностью убирала лишнюю растительность на теле, но за эти две недели в Риме у меня не было такой возможности, да и необходимых для этого средств.

К тому же я не собиралась демонстрировать каким-то местным кавалерам свои интимные местечки. И вот сейчас едва знакомый чужой мужчина касался языком и губами святая святых моего тела. И я принимаю это как должное – наверно, сошла с ума.

Вскоре его прикосновения стали более жадными и даже агрессивными, куда делась прежняя осторожность и нежность. Руки, что поддерживали мои разведенные бедра сжались, причиняя некоторую боль, а из горла Дакоса вырвалось сдавленное рычание. Я понемногу трезвела… и когда внутрь моей влажной дырочки скользнули его сильные пальцы, окончательно пришла в себя.

– Все! Прекрати это, я больше не хочу.

– Ты уже готова… ты вся течешь для меня… позволь мне продолжать, богиня…

Я попыталась отодвинуться от него, освободиться из железных тисков его рук и опустить подол рубашки. Дакос смотрел на меня голодными, пьяными глазами, а потом медленно поднес ладонь к своим губам и облизал пальцы, которые только что были во мне.

– Уходи! – срывающимся голосом прошептала я, пытаясь восстановить дыхание.

– Что я сделал не так? Скажи, что тебе не понравилось? Научи меня доставлять тебе удовольствие. Если бы я не захотел, то даже не прикоснулся к женщине и никто бы меня не заставил ее ласкать – я хотел дать тебе радость, а ты отказалась… почему? Я же ничего не просил для себя. Но посмотри, что ты сделала со мной.

О! Только не это… Я едва успела отвести глаза и успела кое-что заметить. У него было весьма внушительное мужское достоинство, которое он с гордостью сейчас и продемонстрировал. Видимо, надеялся впечатлить. Похоже, римские «матрешки» падали ниц при одном виде столь объемного вздыбленного фаллоса, а мне, признаться, стало жутковато.

Я только чуть-чуть представила, как эта дубинка окажется во мне… О Боги! Нет, нет, он слишком большой и вообще… мне нужен другой мужчина и я даже знаю, кто именно. А всякие там распущенные гладиаторы-фракийцы – мимо, мимо… Хотя, теперь легко поверить, что Дакос владеет своим языком не хуже, чем своим гладиусом на кровавой арене.

– Ты все делаешь прекрасно! И даришь удовольствие и сражаешься, но скажу честно – я люблю одного мужчину и не могу принимать откровенные ласки от кого-то другого.

"Молодец, Наташка, хорошо оправдалась. И гордость его пощадила и себя вознесла на недосягаемую высоту. Мужчины должны уважать верных девушек. Наверное, так… Не могла же я просто сказать, что струсила его мощных параметров и поостереглась заниматься интимным делом без должной защиты от всяких нежелательных последствий."

Если меня как следует раздразнить, то одних его умелых пальцев оказалось бы недостаточно, и уж с размером бы я как-нибудь разобралась… не спеша.

– Дакос, тебе лучше уйти.

– Тот, другой – римлянин? – вдруг спросил он.

Да что себе позволяет этот элитный раб, я не обязана перед ним отчитываться. Не одобряю ограничение свободы и попрание человеческого достоинства, но раз попала в «чужой монастырь», надо следовать его уставам, говорить на понятном здесь языке.

– Это не твое дело! Я велела тебе уйти, чего еще ждешь… Сам виноват, разве просила тебя ко мне лезть? Я предлагала мирно поболтать, а потом разошлись бы по своим… э-э-э… клетушкам. Нет, радость он мне, видите ли, захотел доставить? Спасибо, у меня есть жених в Риме.

Щеки мои горели, и еще внизу живота было горячо и мокро, но сейчас хотелось остаться одной и крепко подумать о своем поведении.

– Прости! Я думал, ты такая же, как они. Я ошибся. Прости меня, госпожа.

Дакос низко поклонился, поправил на себе одежду и бесшумно вышел за двери. А я скомкала покрывало между ног и легла на бок. Мне очень хотелось довести дело, начатое фракийцем до конца, но не ублажать же себя самой, отказавшись от роскошного мужского экземпляра.

Вот было бы глупо! Ах, если бы на месте гладиатора был Гай… он назвал бы меня «цветком сердца», я бы сама его оседлала, и мы поплыли бы вместе по волнам удовольствия. Ничего не могу поделать с собой, мне нужен этот римский полководец! Этот грубиян и молчун – синеглазый вояка с раненой душой. Гай Марий… где ты сейчас и с кем…

С улицы вдруг послышались громкие мужские голоса и даже грубая ругань. Наверно, кто-то еще приехал, желая посмотреть на завтрашнее кровопролитие. Пусть Дакосу повезет – он же никогда не проигрывает. Надо постараться заснуть и ни о чем больше не размышлять. Надеюсь, хотя бы мой дорогой Клодий сейчас всем доволен и радует свою земную богиню не только стихами…

## Глава 9. Подарок Оливии

> За три вещи я благодарен судьбе:

> во-первых, что я человек, а не животное,

> во-вторых, что я мужчина, а не женщина,

> в третьих, что я – эллин, а не варвар.

> Фалес Милетский, древнегреческий философ

Мое утро началось ближе к обеду. Вялые, размеренные умывания и одевания, потом обильная трапеза в присутствии пяти полусонных матрон. На сей раз мы находились в триклинии – обеденном зале, где лежанки располагались буквой «П», а к ним были приставлены низенькие длинные столики со всевозможными яствами. На каждом обеденном ложе должно было находиться по три персоны, таковы правила этикета.

Отведав козлиного жаркого с трюфелями, я с тоской вспоминала о том, что вскоре придется вернуться в домик Клодия на окраине Риме и опять считать каждый асс. Но за последние сутки я уже привыкла к тому, что еда сама прыгает мне в рот, а разбавленные вина льются вокруг розовыми, багряными, золотистыми и черными реками.

Клодий, похоже, все еще спал. Да что такое с ним делает по ночам знойная римлянка, отчего у мужчины не хватает даже сил доползти до трапезной! Жив ли он, вообще… Э-э, нашла о ком переживать, дядюшке теперь бычьи семенники в маринаде, мурен и морских угрей в остром соусе гарум доставляют прямо в постель. А довольная Оливия сама положит на искусный язычок поэта сладчайший финик, у которого вместо косточки внутри спрятаны вымоченные в Сицилийском меду орешки пинии или белый изюм.

После плотного пиршества хозяйка виллы предложила мне прогуляться в небольшом дворике, который был удачно затенен масличными и платановыми деревьями. Матроне явно хотелось посплетничать, иначе зачем бы она опять завела разговор о консуле, как будто мечтала выведать от меня новые пикантные детали нашего знакомства.

Или это обычное желание стареющей бездетной тетки устроить брак знакомых и погулять на свадебном торжестве? Возможно и так…

Оливия бросила в мою сторону лукавый взгляд фиалковых глаз.

– Любовный послужной список Каррона настолько безупречен, что уже давно пора внести в него коррективы. Значит, ты с ним еще не была?

– Увы! – грустно вздохнула я. – Не собираюсь запрыгивать первой на этого вороного. Да и расстилаться перед ним мокрой тряпкой по первому его требованию тоже не хочу. Пусть он завоюет меня сам, он же прославленный полководец. Только вот нужна ли такая победа самому Каррону…

– Что ж, – резонно заметила Оливия, – если незримые сети расставлены тонко и аккуратно, в них может попасться даже очень осторожный зверь!

– Не собираюсь я ставить никакие сети, я уже не верю в свой триумф на любовном поприще.

– Ты рано сдаешься, Наталия. Пристало ли вести речи о поражении, проиграв всего одну битву. Так дерзай же еще! Атакуй его снова и снова…

Я невольно улыбнулась, услышав столь страстные слова.

– Вы не зря столько лет были супругой Консула Публия Фракийского, вы многому у него научились… стратегия… тактика…

– А может быть, он этому научился от меня, кто знает, – возвела очи к небесам почтенная дама. – Итак, ты желаешь получить Гай Мария, получить навсегда, привязать его браком и детьми. Благородная и труднодостижимая цель, но тем слаще будет победа!

– Кто бы не желал такого великолепного мужчину? Он в самом расцвете зрелой красоты, у него прекрасное тело, завораживающий голос и взгляд, который заставляет мое сердце неистово мчаться навстречу. Но вот устроила бы его я в качестве жены… я ведь так мало знаю ваши традиции. Я из другого мира… то есть, из другой страны.

– Какие глупости ты говоришь, женщина! – беззаботно рассмеялась Оливия. – Думай лишь о своих удовольствиях и потребностях. А другие пускай приспосабливаются.

Отчего-то не на шутку разволновавшись, я уже без церемоний обратилась к собеседнице:

– Если бы ты сама кого-то любила, Оливия, ты бы желала тому человеку счастья и лучшего спутника жизни. Ты бы менялась сама ради него и, смирив гордыню, наступала на горло собственным гадким привычкам. Ты бы хотела дышать ради него. Я не знаю, так ли именно я люблю Гая, да и люблю ли, вообще, но я хочу видеть его счастливым. Со мной или без меня… Но, конечно же, лучше со мной!

Римлянка задумалась и какое-то время мы молча шествовали вдоль аллеи платанов к ограде.

– Твои слова меня тронули, Наталия Русса. Похоже, ты еще умеешь думать о ком-то другом прежде себя… если, конечно, не лжешь… нет, ты чиста, как голубка. Я завидую тебя, Наталия, я уже так не смогу.

– Что бы я там не хотела, это всего лишь мои мечты…

– Так воплоти их в жизнь!

– Только что думает по этому поводу Гай Марий…

Нашу беседу внезапно прервал громкий мужской возглас:

– Можешь спросить его сама, милая девушка, консул Каррон еще ночью прибыл сюда и скоро присоединиться к вашей прогулке.

Мы стремительно обернулись, чтобы увидеть позади нас двоих мужчин, которые успели подойти незаметно. К одному из них тут же протянула руки Оливия:

– Сальве, Септоний! Я рада тебе.

– Приветствую, Божественная! Но я слышал, ты заменила меня на какого-то болтуна? Это правда?

Пока высокий и худощавый, как палка, пожилой римлянин здоровался с Оливией, я, затаив дыхание, смотрела на Гая. Он едва улыбнулся мне уголками губ и мягко сказал:

– Приветствую тебя, Наталия. Вижу, тебе здесь нравится, ты выглядишь довольной, и в твоих глазах нет больше тоски и страха. Так в каком же вопросе тебе хотелось знать мое мнение?

«Как ты отнесешься к тому, что я хочу лечь с тобой в постель совершенно раздетой и заняться любовью… всяческими способами… и так и эдак… м-м-м… и даже так…»

Но вслух же я не могла произнести столь откровенную речь! А потому лишь смотрела на консула с немым обожанием и молчала, что было для меня совершенно не свойственно. Выкрутиться из неловкой ситуации помогла благородная Оливия Котта:

– Мы обсуждали народные волнения близ Капуи. Говорят, там случилось восстание рабов и к ним примкнули гладиаторы нескольких школ Казилина. Кто займется усмирением этого сброда? Сенат уже решил, кому доверить самую грязную работу?

Ого! Восстание рабов… Я ничего такого не слышала, но не будет же Оливия сочинять, значит, ходят какие-то слухи. Нет, это не Спартак воду мутит, точно, не он… Спартака при императоре Тиберии еще не было, это другой борец за свободу. Бедняга! Сенат пошлет легион своих обученных головорезов и дело замнут. Услышав ответ хозяйки виллы, Гай Марий заметно помрачнел.

– Такие внутренние войны только позорят армию. Нам не пристало воевать с рабами. Мы солдаты, а не мясники. Пошлют Руфа Цезия и одну его когорту. Думаю, этого будет вполне достаточно, чтобы загнать бродяг в эргастулы.

– А эргастулы – это у вас что? – тихо спросила я, глядя прямо на Гая.

– Тюрьмы для рабов, где они также могут продолжать трудиться на благо хозяина, только уже в цепях.

– Но ведь среди мятежников есть и гладиаторы, что будет с ними?

– Все они будут жестоко наказаны! – незамедлительно последовал ответ.

«Кто бы сомневался, Рим умеет от души ласкать и карать – как и любой владыка…»

– Гай… когорта, это часть легиона, да? А сколько солдат в когорте?

– Сейчас чуть более пятисот пехотинцев и шестьдесят всадников.

– И консул командует одним легионом? А сколько у Рима всего легионов? А все легионы сейчас в Риме или где-то ведут завоевательные войны?

Мы с Гаем еще долго вели увлекательную беседу на тему военной подготовки, а также тактики ведения боя, характерной именно для римского войска. Я немного знала об этом, кое-что читала, и потом… я же просмотрела не один художественный фильм исторического содержания. Конечно, почти все были голливудские сказки, но построены-то они на реальных фактах, пусть и порядком приукрашенных. Одним словом, я выражала неподдельный интерес к тому, что было близко любому полководцу и Гай заметно оживился.

Вскоре мне стало понятно, что он душой болеет за Великую Империю и всеми силами желает укрепить ее границы. Вместе с тем, я не заметила у консула особой жажды завоевать как можно больше территории. Каррон скорее хотел сохранить то, что уже есть. В отличие от жадных и амбициозных сенаторов консул сам не раз участвовал в настоящей кровопролитной войне и знает истинную цену римских побед.

Гай смотрел в глаза смерти, терял друзей и соратников. Нет, я уверена, что он не был жестоким и беспринципным покорителем диких народов, а скорее лишь точным орудием в руке суровой воли диктаторов Рима, мечтающих безгранично расширить свое влияние на все близлежащие земли и даже весьма отдаленные провинции.

Мы ушли далеко вперед от своих спутников. Оливия и ее приятель ворковали в тени деревьев, а консул отвел меня к хозяйственным постройкам виллы, откуда раздавалось лошадиное ржание и блеяние коз.

– Скажи, Гай, тебя, и правда, беспокоит мятеж рабов?

– Моя вилла Кордация находится поблизости от очага восстания. Я редко там бываю, но это дивное место. Тиберий подарил мне Кордацию после удачного похода на север. Поначалу я даже не знал, что с ней делать, назначил управляющего и на время забыл о своем владении. Но как-то раз решил навестить и задержался на целую неделю.

Каррон задумчиво прикрыл глаза и коснулся рукой лица, словно погрузившись в приятные воспоминания.

– Я не хочу, чтобы моя богатая усадьба пострадала от рук варваров. Кажется, я уже привязался к тихому, уединенному саду со старым перистилем и заброшенными фонтанами. Там хорошо писать стихи и любить. Туда я мечтал привезти возлюбленную, конечно, если еще смогу полюбить…

– Пусть так все и будет! Какие еще твои годы.

Дыхание у меня перехватило, колени ослабели. Он задумчиво посмотрел на меня, в его синих глазах спокойно плескалось море. Я даже почти различала запахи мокрых сетей и йода. И еще увидела солнце, бросающее блики на водную гладь.

– Гай… у тебя все будет хорошо! Я знаю, я чувствую.

– А у тебя?

– Трудно сказать… Я бы хотела вернуться на родину, но это слишком далеко. И едва ли возможно. В моем мире меня уже потеряли и оплакали родные. А что ждет меня здесь? Мне еще повезло, что я встретила Клодия и… ах… тебя. Как бы ты ко мне не относился, я вижу, что по-своему ты добрый человек, хотя и военачальник. Ты не такой, как эти изнеженные заносчивые сенаторы, мечтающие лишь о власти и тайных пороках, ну… те, которые были на вечеринке в римском доме Оливии.

Я пыталась подобрать правильные слова, чтобы уж слишком не задеть местную знать, но в полной мере выразить отношение к некоторым ее представителям. А заодно и показать мои чувства к Гаю. Хотя бы часть этих чувств…

– Ты прошел нужду и лишения, ты видишь горести бедняков и знаешь цену настоящей дружбе. Ты помогал Клодию, давал ему деньги в долг, зная, что он вряд ли сможет его вернуть… делился с нами едой…

– Еды у меня в избытке, так что же не помочь соседу, – мягко ответил консул, словно немного растерявшись от моего порыва. – Ты хочешь верить, что я лучше, чем есть… зачем, Наталия?

– Ты мне нравишься. Как мужчина. Как человек. Хотя ты и командуешь легионами, которые нападают на чужие земли и берут рабов для Рима. Ты просто принадлежишь своему времени, если не ты… был бы другой командир.

– Странные твои слова.

– Я всегда говорю открыто обо всем, что думаю. Наверно, это моя ошибка. Кое-что нужно скрывать.

– Ты удивительная женщина, но… я ничего не могу тебе обещать.

– Я понимаю. И ничего не прошу.

* * *

Едва Гай Марий произнес услышал ее последние слова, как сердце дрогнуло. А почему бы и нет… почему он не может еще раз попытаться соединить свою жизнь с судьбой другого человека. Эта привлекательная девушка отличается от всех его немногочисленных знакомых с длинными волосами и накрашенными губами, отличается от тех благородных девиц, которые время от времени пытаются заслужить внимание завидного холостяка.

Однажды он доверился красивой молодой женщине. И был жестоко обманут. Печальная история его сватовства к Друзилле долго была самой ходовой сплетней Великого города. Мужчины негодовали, обвиняя во всем женскую ветреность, а женщины сочувствовали молодому Триумфатору и спешили утешить.

Консулу было невыносимо больно и стыдно. Даже тяжелая стрела, пробившая на груди доспехи в германском походе, казалась досадным недоразумением по сравнению с предательством той, которую он, казалось, безмерно любил. Но со временем затянулась и эта рана.

И вот теперь голубоглазая «северянка» будит давно забытые чувства в его душе. Желание оберегать и заботиться, взять под свое крыло, привести в дом, окружить лаской и теплом. Продлить себя в детях… Обычные человеческие желания. Разве они так уж невыполнимы?

Раздумья консула прервал громкий возглас Оливии:

– Мои друзья! Гулла только что передал сообщение, что могучие бойцы готовы порадовать нас зрелищными поединками. Вы присоединитесь к нам или продолжите свою добрую беседу?

Я тотчас поняла какого рода зрелища нас ожидают. Мне стало жутко. Да, на экране телевизора подобные постановочные схватки выглядят завораживающе. «Гладиатора» с Расселом Кроу я пересмотрела раза три или даже четыре, но ведь это актерское мастерство, труд операторов и костюмеров.

Пожалуй, в каждом современном человеке есть что-то от тех времен, когда миром правили больше звериные инстинкты и мало ценилась отдельная человеческая жизнь. Когда на арене рекой текла кровь, а обезумевшая толпа ликовала, глядя на пару отчаявшихся, загнанных в ловушку себе подобных "разумных животных".

– Прости, Оливия… я не буду на это смотреть. Я лучше еще погуляю здесь.

Опираясь на руку своего старого знакомого Септония, хозяйка виллы не спеша приблизилась к нам.

– А ты, Гай… останешься со своей милой соседкой или убедишься в который раз, что школа гладиаторов моего мужа остается самой лучшей в Риме?

– Я в этом не сомневаюсь, Госпожа. Мы продолжим прогулку и прибудем с Наталией позже.

Ах, как я была благодарна ему за эти слова!

Когда Оливия и Септоний удалились, а мы с Гаем остались одни, он вдруг спросил:

– Ты, и правда, не хочешь посмотреть поединки? Многие женщины в восторге от этого зрелища.

– Значит, я не из многих… Я ведь будущая мать, я знаю, как долго и трудно появляются на свет дети, сколько лет и сил нужно, чтобы вырастит их, а вы ради забавы лишаете жизни сотни крепких, здоровых мужчин. Это несправедливо! В конце концов, если они рабы – пусть строят мосты и дороги, пусть разбивают сады… разводят скот и кормят Рим.

– Их много, Наталия… их слишком много…

Я опустила голову. Что же тут непонятного – Рим вел захватнические войны, Рим уводил в в плен множество жителей Африки и Азиатских стран, пленников с территории современной Европы, ведь и земля под нынешними Парижем и Берлином, значительная часть Британии – все находилось тогда в руках римлян.

В дешевом человеческом материале недостатка не было. Захватывающие смертельные поединки отчаянных людей приходили смотреть и патриции и плебеи. «Хлеба и зрелищ!»

Мы с Карроном еще немного погуляли во дворе, обсаженном по периметру высоченными акациями, а потом заглянули в ту часть усадьбы, где находились казармы гладиаторов. Консул долго и скучно о чем-то расспрашивал хозяйских слуг, внимательно рассматривал стоящих за изгородью крепких мужчин.

Похоже, Гая Мария интересовали способы тренировки бойцов и сам местный контингент вызвал любопытство. Я мало в это вникала, просто хотела быть рядом с полководцем, искоса смотреть на своего синеглазого витязя и украдкой вздыхать…

Вернувшись наконец в дом, я с облегчением узнала, что яростные схватки уже завершились победами ретиария (гладиатор с сетью и трезубцом) в первой паре, мурмиллона (шлем с рыбой на гребне, меч – сантиметров пятьдесят длиной, и огромный щит как у легионера) во второй паре, фракийца в третьей паре, самнита в четвертой и секутора (короткий меч, латы) в пятой.

Возбужденные вином и пролитой на их глазах человеческой кровью гости вовсю пировали. К роскошной трапезе присоединились и мы с Карроном. В триклинии я также увиделась и обнялась с Клодием Скавром. Мой благодетель выглядел немного утомленным, но вполне счастливым.

Я едва успела перекинуться с ним парой фраз, как поэта отвлекла его пышногрудая муза. После долгого шумного застолья мужчины уединились в атриуме для бесед и споров о политике, а Оливия увела женщин на свою половину. Знать бы мне тогда для чего именно…

Наша дамская компания разместилась в уютном небольшом зале, где горело множество ароматических светильников и в беспорядке были разбросаны куски драгоценных тканей, пурпурные подушки и покрывала, тончайшие накидки с золотым шитьем, ларцы из ливанского кедра, набитые украшениями со всех частей света, блюда из оникса и запечатанные амфоры с вином. Этакий склад сокровищ.

Оливия пренебрежительно махнула рукой, объясняя особенности дизайна помещения нехваткой времени.

– Все это мне недавно прислали из города, я велю завтра же навести здесь уют. И непременно раскрашу стены самыми непристойными сюжетами. Мне это по душе, а вот супругу не очень нравилось. Правда, теперь он не сможет возразить…

Когда хозяйка и пять ее наперсниц, включая меня, улеглись на ложа, отдыхая от суеты долгого дня и обильного угощения, Оливия громко хлопнула в ладоши. Повинуясь приказу, в господские покои один за другим вошли пятеро полуголых мужчин.

– Вот герои сегодняшней битвы! – с горделивой улыбкой произнесла матрона. – И теперь они принадлежат нам. Вы можете выбрать… любой из них готов подарить вам удовольствие этой ночью. Начни ты, моя дорогая Сабина!

Я просто обомлела от такого циничного заявления. Но еще большего удивления вызвал гладиатор, который шел последним. Это был Дакос. Значит, он тоже участвовал в схватках и одолел соперника. И теперь бойцов, переживших пару часов назад кровавую драму, надменные римлянки рассматривают словно жеребцов на торгу. Да еще и собираются использовать по особому назначению. Разве не гадко… ну, видимо, кому как.

Судя по довольному лицу пожилой Сабины, идея выбрать себе здоровенного самца для ночной услады, очень пришлась ей по душе. Ну, конечно, Сабина Гуриона – вдова, ее муж некогда почтенный сенатор, скончался год назад от переедания и разврата. Всю свою жизнь от тиранил и притеснял супругу и теперь свободная женщина вполне может предаваться собственным запретным радостям. Разве можно ее за то осуждать?

– Пусть они повернутся! Вон тот… с края, самый красивый! Настоящий Марс – Бог войны. Я выбираю его!

– Никогда не сомневалась в твоем вкусе, подруга! Но зачем привели сюда этого фракийца? Он страшен, как исчадие тьмы! И не важно, что победитель… Замените его на более привлекательного раба!

Мне стало жутко обидно за Дакоса. Просто возмущение поднялось со дна души. Какие же они вредные – эти благородные римлянки. Им мало заставлять мужчин сражаться ради собственной прихоти, так матроны еще позволяют себе их открыто унижать. Я немедленно вступилась за гладиатора, не смогла промолчать:

– А по мне, так это самый соблазнительный экземпляр из всех представленных жеребцов!

Темные глаза Дакоса смотрели на меня, не мигая. У меня перехватило дыхание, но я осмелилась продолжить рассуждения:

– Разве мужчина непременно должен быть смазлив? Разве у мужчины должны быть нежные черты лица и кожа ровная, как у девушки… От него всегда должно пахнуть жасмином? Он должен благоухать как склянка индийских благовоний?

По мне так в мужчине главное – гордая стать и прямая осанка, умение постоять за себя и своих родных. Дакос – один из лучших бойцов, и он неоднократно это доказывал. Вы только посмотрите, как он великолепно сложен: высокий рост, массивная фигура, сильные руки, могучий торс.

Ну, еще бы мне его не разглядеть – парни были в коротеньких повязках, едва прикрывавших пах. Все их прелести, шрамы и ссадины были отлично видны заинтересованной публике. Ух, как я разошлась…

– Если этот воин обнимет женщину, она воспарит к небесам и без крыльев. Я также уверена, что его мужское достоинство соответствует всем его выдающимся размерам. «А в этом мне даже пришлось убедиться лично, интересно, Оливия знает, что Дакоса приводили ночью в мою комнату…»

После моей бурной хвалительной тирады в комнате наступила напряженная тишина. Но я успела заметить, как Присцилла – самая молоденькая, золотоволосая гостья виллы, похотливо облизала язычком свои розовые пухлые губки. А ее худосочная соседка вдруг издала протяжный стон и тут же заявила:

– Я его беру!

Вот и отлично, пусть Дакос порадуется и хотя бы так отомстит ненавистным римлянам. Отымеет эту чванливую дрянь по полной программе. Да простит меня Венера, но других слов просто нет! Однако устами Оливии сама богиня вынесла приговор:

– Так он тебе приглянулся, Наталия? Ага… я так и знала, что тебе нравятся варвары. Что ж… забирай! Не грусти, Артия, взамен ты можешь выбрать сразу двоих победителей для своего удовольствия. Этого фракийца я подарю нашей этрусской гостье!

– Как это… «подарю»? – только и смогла прошептать я, чувствуя, как по спине пополз неприятный холодок странного предчувствия.

Темные глаза Оливии смотрели на меня пристально, а губы лукаво улыбались.

– С этой минуты гладиатор принадлежит тебе. Я дарю Дакоса, теперь ты его полноправная хозяйка. Эй, Кира, принеси восковую табличку и стило, нужна специальная запись…

– Но… но… Оливия… что я буду с ним делать?!

Я растерянно посматривала на фракийца – у него брови сомкнулись на переносице, а большие ладони сжались в кулаки. Он явно волновался, ведь решалась его судьба. Неужели Котта, и правда, вот так запросто отдаст мне своего лучшего бойца? Невероятная щедрость! И безрассудство… но ведь Оливия всему Риму известна как сумасбродная и расточительная матрона. Она всерьез примет такое странное решение? Вот это порыв… И как же поступить мне? Я изо всех сил пыталась рассуждать логически.

– Благодарю тебя от всей души за столь щедрый подарок, но пойми, нам же нечем будет его кормить… мы живем очень бедно.

Кажется, в глазах окружающих я не могла произнести фразы глупее. Мне дарят человека стоимостью в несколько тысяч сестерциев, а я беспокоюсь о куске хлеба для него. Абсурд!

Оливия задумалась на секунду, а потом выдала новый перл:

– Я поставлю в договоре о дарении еще одно условие. Ты не сможешь продать этого мужчину в течение полугода, начиная с этого дня. Хочешь, дай ему свободу, хочешь тоже подари… но если ты решишь получить за него деньги, он вернется ко мне и станет моей собственностью, как и прежде. Тогда считай, я дала его тебе на время, поиграть… Поэтому, пользуйся сама и думать забудь о продаже ради еды.

Я рот разинула от негодования. У меня и в мыслях не было продавать живого человека. Даже если бы этот факт мог поправить финансовое положение Клодия. Нет, я точно не работорговец, у меня еще совести немного осталось. И тут неожиданно подала голос «моя будущая собственность»:

– Не волнуйся, добрая госпожа. Обычная пища гладиаторов – серый хлеб и ячменная каша. Это стоит дешево, я и сам смогу заработать себе на прокорм. И не только себе…

«Вот уж спасибо! На что этот наглец намекает?»

– Славно сказано, Великан! Надеюсь, твоей новой хозяйке не придется голодать.

Гадкая Оливия просто издевалась над нами. Она была сейчас словно Юнона, вершащая судьбы простых смертных. Ей точно нравилась роль богини. И в довершение ко всем сюрпризам вечера в нашу залу зашли благородные патриции, ну и… один храбрый полководец, выбившийся из низов в большое начальство.

Надо было видеть лицо Гая Мария, когда Оливия со смехом доложила ему о своем подарке в мой адрес. Я сидела ни жива ни мертва от смущения и полнейшей растерянности. Куда мне теперь девать здоровенного фракийца?

Не в комнату же свою вести… не на коврике же он будет спать у моей постели, словно прирученный волк. Только вот, прирученный ли… Сколько волка не корми, он же все в лес смотрит! Как бы мне не пожалеть после о своем опрометчивом поступке.

Но еще раз глянув на взволнованное лицо Дакоса, я все же поставила свою подпись на восковой дощечке. Решение принято – теперь он мой раб.

## Глава 10. Орел против Грифона. Поединок чести

> Не повернешь обратно,
> Ринешься с места в карьер,
> Драться как гладиатор,
> Биться как легионер…
> Все в твоей власти!

> Hi-Fi

Гай Марий молча выслушал разрумянившуюся Оливию и процедил сквозь зубы, обращаясь уже ко мне:

– И ты примешь этого варвара, даже не имея права вскоре продать? Странное условие… советую тебе отказаться, Наталия. Этот раб опасен, он доставит много хлопот. Вряд ли он стал покорнее, прожив полгода в Великом городе. Дакос – гладиатор и его место на арене убийств. Зачем тебе такой человек при доме? Что он будет делать у Клодия?

Меня охватило невероятное упрямство и порыв гуманизма. Если я заберу Дакоса себе, ему не придется сражаться и он будет жив. Фортуна переменчива даже к героям, а вдруг уже в следующем поединке фракиец погибнет? Не то чтобы я успела к нему привязаться, но если судьба дает тебе шанс помочь человеку и никаких особых усилий для этого делать не надо, никаких жертв с твоей стороны, а просто нужно сказать: «Да, я беру этого мужчину себе… в рабы!»

Только и всего. Так чего же я молчу и скромничаю? Ах, надо же… Что подумает обо мне этот великий триумфатор Каррон, а вдруг он меня осудит или кое в чем заподозрит. Так вот, Гай Марий мне не жених и не муж и вряд ли когда-нибудь таковым станет, а значит, я должна следовать велениям своего сердца. Только бы немного добавить ума и попытаться объяснить свою позицию с практической точки зрения.

– Гай Марий, пойми меня правильно, у меня никогда в жизни не было своего раба… «вот, ужас-то какой, как ты раньше справлялась, Журавлева», и я не могу разбрасываться такими ценными подарками. Да, я пока не знаю, как буду использовать этого человека, но он, вероятно, будет нам полезен в хозяйстве.

Я так поняла, что этот мужчина очень дорого стоит, в таком случае, я буду смотреть на него и думать о том, что владею тремя тысячами сестерциев. Я выросту в собственных глазах, стану ходить за покупками с таким важным видом, что лавочник начнет отпускать свинину нам в долг. А это уже неплохо.

Вокруг раздался одобрительный смех, Клодий только головой вертел по сторонам и вздыхал, по своему обыкновению, то и дело переводя взгляд к серому потолку, а вот глаза консула потемнели от гнева.

Но я не смогла удержать язык за зубами и зачем-то продолжила уже совершенно ненужные дополнения:

– Фракиец вполне может ходить со мной на прогулки как телохранитель. В прошлый раз, Клодий, я тебе даже не рассказывала, нас обругал какой-то прохожий, которого нечаянно задел плечом Элиав. А еще один торговец схватил меня за руку, предлагая прогуляться с ним за ширму, после чего он бы мне подарил шкатулку из кипариса. Она мне понравилась, и не было денег, чтобы купить. И в харчевне на меня нехорошо смотрели… На Элиава какая надежда, он за себя-то постоять не сможет, а с этим рабом можно смело разгуливать, где угодно.

– Вполне разумно, – покачала головой Оливия, довольно прищурившись на консула. И тогда Гай Марий вдруг заявил:

– Что ж, ты родственница моего приятеля – скромного Клодия. Твоя безопасность чрезвычайно важна для меня. Я только хочу сам лично убедиться, что этот человек достоин быть твоим телохранителем. Пусть ему дадут меч!

Невысокий коренастый мужчина с короткой стрижкой немедленно подорвался с места:

– Я распоряжусь, чтобы принесли учебные…

– Стой! – коротким жестом остановил его Каррон. – В этот раз никаких деревянных палок. Дайте ему настоящее боевое оружие. Габон, принеси мой клинок, прими плащ…

Тут же в зале началось бурное волнение. Неслыханное дело, сам консул будет драться с гладиатором… зачем ему это… забава… блажь… не пьян ли он…

– Гай, ты себя роняешь – он же раб!

– Отойди в сторону, Септоний! Прежде чем стать рабом в Риме, он был воином и немало моих солдат пало от кривых кинжалов фракийцев. Я хочу сам посмотреть, на что способен этот человек.

– Господин Каррон, ведь это же знаменитый Дакос, вы верно слышали о нем, – вкрадчиво прошептал из угла упитанный лысенький патриций, чьи пальцы не могли сомкнуться от обилия золотых перстней.

– Знаю! Дакос. Тот самый, что в одиночку расшвырял десяток легионеров из когорты Марка Лукреция… я не очень-то верю в эту легенду, но посмотрим, на что он годен… где ты там ходишь, Габон?! Вели принести ему полное снаряжение – доспехи на предплечья, поножи и хваленый шлем с грифоном. Мы выйдем в залу и начнем бой.

– Гай, прекрати этот спектакль! Ты меня пугаешь.

До Оливии, кажется, дошло наконец, что Каррон не шутит. Одно дело болтать языком или грызть миндаль, глядя на смертельный бой рабов, но совсем другое дело наблюдать за поединком консула и фракийца, который, говорят, был не последним человеком в своем племени. На кону престиж и честь Рима… а что, если…

– Гай, отмени свою затею – все это поймут. Давайте выпьем вина, сейчас принесут твое любимое фалернское…

– Он предпочитает напитки попроще, – только и смогла вымолвить я, девушка из далекой страны, собственно, из-за которой и заварилась эта каша. Надо спасать ситуацию, только вот как…

Я осмелилась прикоснуться к рукаву его белой туники.

– Гай Марий, прошу тебя, не надо никаких поединков. Я не сомневаюсь в твоей победе, но ведь ты можешь повредить мое имущество. Это было бы грустно. Первый раз в жизни обзавестись рабом и тут же его потерять – жаль.

Теперь мы смотрели в глаза друг другу – голубое небо и синее море, всегда рядом, но никогда не сойдутся, разве что в бурю или сильный шторм смогут слиться в неистовых страстных объятиях. Может, все бы еще обошлось, но словно какой-то злой демон дернул Дакоса за язык и он, до сей поры молчащий, он вдруг весело пробормотал, нахально мне подмигнув:

– А с чего ты взяла, что я пострадаю, добрая госпожа?

"И в самом деле – с чего бы мне переживать. Я вообще-то за Гая волнуюсь, чтоб ты знал! Ты его выше на полголовы и гораздо массивнее, да и дерешься на арене каждый месяц ни по разу, знаешь кучу секретных приемчиков – тебя им нарочно обучали в школе бойцов-смертников, а Гай только со своим чернокожим амбалом тренируется понарошку…"

Однако после наглой реплики раба не могло быть и речи о том, чтобы отменить поединок. Мы перешли в просторный атриум дома. Мужчинам принесли экипировку для боя. Матроны расположились на бронзовых скамеечках, которые предусмотрительно сдвинули к стенам, прочие гости тоже отошли в сторону.

Я прижалась спиной к терракотовой колонне, поддерживающей крышу и сжала ладони перед грудью. То, что задумал Гай, было неправильно, – это какое-то мальчишество, удаль молодецкая и не что иное.

Клодий подошел ко мне, в знак утешения коснулся лбом моего плеча и вовсе забормотал какую-то ерунду: – Даже не предполагал, что ты настолько ему интересна. Он просто из себя вышел. Никогда не видел его таким злым.

Потом поэт поплелся к Оливии, подчиняясь ее властному жесту. Я же перевела взор на мужчин в центре ровной площадки зала. Они были готовы сражаться, и Гай Марий тихо произнес последние слова, обращаясь к сопернику:

– Твоя задача продержаться несколько минут. Если сможешь выстоять, я решу, что ты готов быть ее защитником. Сам будешь атаковать в полную силу. И не бойся меня задеть, тебя не накажут. Тем более, у тебя теперь такая добрая госпожа…

Фракиец только кивнул в ответ, а через пару секунд глухо добавил:

– Я продержусь и дольше… консул Каррон!

Большой шлем с фигуркой грифона наверху полностью закрывал голову моего новоиспеченного раба. Тяжело, наверно, таскать на себе такую железную каску. Ох, что творят эти мужчины! Мне вдруг показалось, что Гай специально задумал убить гладиатора. И нарочно, чтобы меня уязвить, наказать за какой-то проступок… Но что же я сделала? В чем виновата перед ним?

В руках Гая был короткий меч с широкой режущей кромкой – обычное оружие римских легионеров, предназначенное для сильного колющего удара. Дакос держал так называемую «сику» – мощный, слегка изогнутый на конце кинжал, способный наносить тяжелые раны – порезы на слабо защищенных тыльных местах рук и ног противника. У обоих бойцов были щиты – у Гая прямоугольный, типичный армейский, а у Дакоса – овальный, поменьше.

Гай ударил мечом о поверхность своего щита и это, видимо, означало начало поединка. Я зажмурилась и опустила голову. Не могла на это смотреть! Но я прислушивалась изо всех сил…

Какое-то время были слышны лишь звуки металлических ударов и шарканья ног о гладкий мозаичный пол залы. Потом до меня донесся чей-то приглушенный смех и одновременно испуганное аханье со стороны женской части зрительской аудитории. Нет, ни за что не открою глаза, зря он рассчитывает, что я буду любоваться его доблестью. У меня тонкая душевная организация, я столь дикого зрелища не перенесу.

А потом раздался громкий, повелительный голос Септония:

– Гай Марий, довольно! Ты порядком потешился и осознал, что он – достойный боец и будет хорошим стражем. Прекрати бой! Эй, охрана! Привести сюда еще людей… Оливия, может, тебе лучше покинуть залу, ты не хотела бы прогуляться со мной, дорогая?

Ответа Оливии не услышал никто. Раздался пронзительный женский возглас, и я открыла глаза. По левому предплечью Гая обильно текла кровь… я бросилась к нему, но кто-то сильной рукой оттащил меня в сторону и кинул на другого человека. Я заметила, как поединщиков тут же взяли в кольцо рослые гвардейцы, сопровождавшие консула.

Гай был в бешенстве:

– Отойти, всем отойти назад! Пока я могу приказывать, вы будете слушать меня!

Консул сделал новый выпад, но Дакос легко отбил его и провел новый удар, от которого Гай едва успел увернуться. Тогда римлянин резко выбросил щит вперед, перехватил меч в другую руку и снова яростно напал на фракийца. Ах, Боже, его стиснутый кулак прошелся по лицу Дакоса – тот пошатнулся и едва не свалился навзничь под этим натиском.

А потом щиты и вовсе оказались на полу, потому что началась какая-то непонятная «римско-фракийская борьба», Дакос, кажется, зарычал, и я снова закрыла глаза руками, потому что не могла смотреть на окровавленную одежду Гая. Я вообще боюсь вида крови на других людях. Меня начинает мутить и кружится голова.

А тут еще за спиной стонут и вздыхают всякие чувствительные девицы. Кажется, одна Оливия была спокойна, как мраморная статуя.

– Что вы стоите и смотрите? Убить варвара!

Голос Септония звучал как труба, но Гай рявкнул на своих людей, и те отскочили в сторону. Гай хотел закончить поединок честно. Но, честное слово, я не понимала, кто побеждает. Я тряслась, словно лист осиновый, хотя в Риме не видела ни берез, ни осин…

А потом бойцов все-таки растащили преторианцы. Хотя Гай обещал им за это всякие кары. Что на него сегодня нашло, разве так можно вести себя полководцу… У Дакоса было разбито лицо, кажется, ему еще досталось от римского щита. Гай, похоже, и в одиночку неплохо применил знаменитую тактику «черепахи» – сомкнутых строев римских легионеров, наводивших ужас и трепет на другие народы.

Вообще, я пришла к выводу, что эти ребята – равные соперники и никто из них не собирался уступать. Естественно, в глазах всех гостей дома победу одержал консул Каррон. Завтра весть об этом разнесется по всему Великому городу. Гай Марий не уронил честь римской армии, ведь даже в гладиаторском поединке он доказал свою отвагу и продемонстрировал отличные боевые навыки. Так и запишем для благодарных потомков.

– Ты меня убедил! Можешь служить своей госпоже.

– Почту за честь! – буркнул Дакос, отплевываясь кровью.

Оба они тяжело дышали. Я снова хотела подойти к Гаю, мы посмотрели друг на друга, и я чуть не разревелась, видя, как он зажимает глубокую рану на руке, пытаясь остановить кровотечение. Вокруг консула вскоре образовалась толпа помощников и меня оттеснили обратно к колонне.

– Что делать с ним?

Кажется, они обсуждают участь фракийца. Надо ли мне вмешаться сейчас?

– У него есть новая хозяйка, пусть решает сама.

Гай Марий покинул залу вместе с преторианцами и Септонием, даже не подойдя ко мне. Мое сердце встрепенулось раненой птахой и замерло. Словно в тумане я различала перед собой какие-то незнакомые лица, слышала четкие приказы Оливии:

– Отвести раба в его клетку, вымыть и переодеть. Он понадобится тебе ночью? Эй, Наталия? Ты слышишь меня? Да, помогите же ей, чего вы застыли, негодные!

* * *

Я пришла в себя на широком ложе, затянутом плотной золотистой тканью. Мне дали воды с лимонным соком, поднесли к носу склянку с какой-то пахучей гадостью. Отчаянно хотелось бежать вслед за Гаем, поговорить, объяснить. Хотя о чем нам беседовать… Я подспудно ощущала на себе какую-то вину, только вот за что именно, так и не могла разобраться.

Он несомненно желал, чтобы я отказалась от фракийца, оставила его здесь, а я поступила по-своему. Я пренебрегла советом Гая, проявила упрямый характер. Вряд ли он захочет еще общаться со мной. Свой крохотный шанс на сближение с Карроном я упустила…

Оливия сидела рядом и хитро улыбалась.

– Ты все сделала правильно, девушка из Этруссии, или как там правильно называется твоя родина. Даже я бы не додумалась так раздразнить возлюбленного. Тебе благоволит сама Венера!

О чем она только думает, эта богатенькая, не отягощенная моралью вдовушка? Ничего не понимает, ведь я проиграла. Гай ранен по моей вине. Но матрона тихо смеялась и гладила меня по руке.

– Все будет хорошо, Наталия! Отдыхай… хм… так может, его все-таки привести, ты любишь свирепых мужчин, я сразу это заметила. Все нежные и скромные девушки любят горячих самцов, особенно тех, что еще не остыли от боя.

Я натянула на пунцовое лицо желтое покрывало и даже замычала с досады. Вот похотливая стерва! И как только могла такое подумать! Но Оливия смеялась от души, а потом вдруг навалилась на меня, пытаясь сдернуть с моей головы узорный покров и поцеловать в губы.

Я чуть не рехнулась от наплыва возмущенных эмоций, но вошел кто-то из слуг с посланием от Септония, а потому матрона быстро оставила меня в покое, удалившись со своим слугой из спаленки, что здесь называют кубикулюм.

Но на последок сказала очень загадочные слова:

– Отдыхай, невинная голубка! В небе над тобой кружат орлы, а на земле вокруг рыщут грифоны. Остерегайся и тех и других, хотя лично я советую тебе развлекаться с обоими. Все в твоих руках, женщина! Только будь мудра и смела, в этом случае не потеряешь ни минуты удовольствия. Ибо лишь удовольствие придает острый привкус нашей скучной и жалкой жизни. Такова древняя воля Богов! Поверь, они и сами живут по таким законам.

Carpe diem!

## Глава 11. Раб богаче госпожи

> Я пришел издалека, о женщина, милая сердцу,
> Чтобы пылко обнять твои, о царица, колени.

> Гомер

Следующий день принес разочарования и хлопоты. Мы с Клодием спешно собирались домой. Нам дали повозку, которой управлял дюжий возничий с огромным хлыстом и двумя ножами за поясом. Рядом с ним сидел невозмутимый Дакос.

Стоит ли долго объяснять, что Клодий поссорился со своей «богиней». Уж не знаю, чего они там в спальне не поделили, но утром мой благодетель объявил о желании немедленно покинуть недостойное место, где унижают благородных римлян.

Я, конечно, вытяну из него подробности, но подозреваю, что дядюшке надоело быть домашним песиком при хозяйке. Я всегда подозревала, что у Клодия есть характер и собственное мнение, а Оливия уже привыкла всеми руководить и купаться в безмерном обожании.

А может, старый знакомый Септоний дурно на нее повлиял, убедил подругу бросить нищего "стихоплета"? Честно сказать, мне тоже хотелось поскорее вернуться в Рим, ведь Гай Марий теперь там… И наши дома по соседству, так что же мне делать на вилле Котта?

В Рим! Немедленно в Рим!

Оливия не вышла проститься с нами. На Клодия было жалко смотреть, он крепился из последних сил, у меня тоже на душе кошки скребли. И только возничий был невозмутим, его задача заключалось в том, чтобы сопроводить нас до города и доставить повозку в римский дом Оливии.

А еще Дакос вовсю радовался солнечному дню. Еще бы, на арену его больше никто не отправит, новая госпожа не пристает с интимом и вообще попалась добренькая и жалостливая. Не жизнь, а черешня, здесь ее вдоволь.

Дакос поглядывал на меня испытующе, нисколько не стыдясь своей распухшей щеки и заплывшего глаза. А я злорадно ухмылялась в ответ, довольная, что Гай ему все-таки хорошо врезал. Бедный Гай, как он теперь со своей раненой рукой, что думает обо мне…

А если мы никогда больше не увидимся, если его отправят в поход на пару лет, покорять новые просторы для ненасытного Рима? Я умру от тоски.

Всю дорогу Клодий мотал мне нервы, шепча, что бывший гладиатор может всех нас легко зарезать и убежать. Главное ему справится с возницей, а уж свернуть шею хлипкому поэту не составит никакого труда. А что до меня, то, конечно, Дакос не прикончит сразу, а сначала вдоволь потешится.

Но меня такие разговоры совершенно не пугали, настолько была подавлена вчерашними происшествиями и тем, что Гай Марий покинул виллу, даже не удостоив меня парой слов.

Мы прибыли в дом Клодия еще до наступления сумерек. Что ж, прощай роскошь пиров: серебро и хрусталь, розовый мрамор и золотые ткани. Прощайте, завитые мальчики в надушенных туниках, обносившие гостей большими блюдами с парфянским козленком или фаршированными молочными поросятами, глубокими чашами с дарами моря – лангустами и омарами, речными и морскими угрями, тигровым креветками.

Наверно, никогда мне больше не отведать маринованного зайца под соусом из лука, руты, перца и четырех фиников, а также нежнейшего бисквитно-марципанового десерта – знаменитой «кассаты».

В таком случае, привет вам, Элиав и Мапроник! Вы не отощали без своих хозяев? Нет? Ну и отлично! Слава ячменному супу и салату из капусты и рукколы, слава каше из чечевицы или нута. Ну, наконец! Притворюсь, что успела соскучиться по серым лепешкам с отрубями.

И вообще, я не голодна… у меня болит душа и подозрительно ноет тело. Где тут ближайший гипермаркет с отделом средств интимной гигиены?

Я желаю увидеть полки, забитые всевозможными коробочками и пакетиками, назначение которых известно каждой женщине с определенного возраста. Такой лавки в Риме, естественно, нет и у меня не хватило ума расспросить Оливию или какую-нибудь из ее более общительных подружек. Вот досада, понятия не имею, чем обходятся древние римлянки в таких случаях.

Милосердные Боги! У меня начались особые дни и под рукой нет никаких средств защиты, зато рядом крутится здоровенный горячий фракиец, а глаза молодого грека сияют неподдельным счастьем. Элиав очень рад меня видеть и даже хитрец Мапроник блаженно улыбается почти беззубым ртом, надеясь на более качественную кормежку.

Шепчу о своей женской проблеме Клодию, он понимающе вздыхает и предлагает использовать парочку своих старых туник. Я обнимаю благодетеля, называю отцом и братом, моим спасителем и обещаю сочинить в его честь несколько од – по одной за каждую дырявую рубашонку.

Дакос смотрит на нас, недобро прищурившись, чем вызывает особое раздражение. Навязался же на мою голову ехидный варвар! Я уже вполне освоилась в Риме и поэту-патрицию прихожусь родней, так что можно и на фракийца смотреть свысока, хотя при его росте это было бы сложно.

Я спряталась в своей комнате, привела в порядок некоторые личные дела и окончательно захандрила. Ну, что поделать, отсижусь в норе из римского бетона, буду делать вид, что скучаю по Оливии и волнуюсь за Клодия. Кстати, надо забежать к нему перед сном, вывести на откровенный разговор, пусть поделиться наболевшим, может, полегчает.

Элиав занес мне кувшин с подогретой водой и полотенце. Молодец, помнит еще мои привычки и свои обязанности. Мы немного поговорили о том, как наши служащие домовничивали одни. Я даже начала советоваться насчет Дакоса, когда последний, легок на помине, появился на пороге моей маленькой спальни.

Пришлось напустить на себя самый суровый вид:

– И что вы тут забыли, мужчина?

Ответ раба меня просто вывел из себя, какое несусветное нахальство:

– А что здесь делает этот мальчишка? Я его придушу, если он будет ходить к тебе по ночам!

– Элиав принес воду для умывания. И я не обязана перед тобой отчитываться, кто и что делает в моей комнате. Знай свое место.

– Мое место рядом с тобой, госпожа. Ведь я обязан охранять тебя, – убедительно проговорил фракиец.

– В доме Клодия мне ничего не угрожает. Покинь мою комнату!

– А мальчишка останется?

Мне стало страшновато за Элиава. Дакос выглядел очень серьезным и даже злым. Гай был совершенно прав – с этим парнем не миновать забот. Надо срочно напомнить грубияну, кто среди нас главный.

– Ты ничего не перепутал? Ты здесь раб и обязан меня слушаться. Если же нет – иди куда хочешь! Может, дать тебе свободу? Хорошая мысль. Ты этого добиваешься? Продать я тебя не могу, мучить не собираюсь, никаких работ для тебя у нас не предусмотрено. Что тебе тут делать? Завтра же спрошу у Клодия, где и как правильно оформить бумаги, то есть дать тебе «вольную грамоту».

– Так вот почему ты бедна и до сих пор не имеешь мужа, – насмешливо ответил Дакос, скрестив ручищи на широкой груди. – Ты разбрасываешься подарками судьбы, даже не оценив их по заслугам.

– А-а, ты у нас подарочек. Ну, конечно! Споришь со своей хозяйкой, врываешься в спальню и угрожаешь другим… э-э-э… рабам. Так знай, Элиав мне друг! Просто друг и ничего, что он не свободен. Душу нельзя заковать в цепи. А если мы каким – то чудом разбогатеем, я уверена, что Клодий непременно сделает его вольноотпущенником, потому что ему он тоже почти друг – секретарь и помощник. Ведь, правда?

Я тепло посмотрела на юношу, который сидел на краю моего ложа и только взволнованно хлопал длинными ресницами. Неужели испугался дикаря-фракийца? Да не позволю я ему тебя обижать, не волнуйся, цыпленок!

Элиав рискнул заговорить:

– Я каждый день возношу молитвы Юноне за здоровье моего добрейшего господина и драгоценной госпожи.

Какой славный юноша! Драгоценная госпожа… Безумно приятно. Дакос перевел тяжелый взгляд с меня на Элиава, и снова повысил голос:

– Пусть он выйдет, я хочу с тобой поговорить.

Еще чего выдумал. У меня нет ни малейшего желания оставаться наедине. Обстановка комнаты немного напоминает кубикулюм на вилле Котта, тогда я, кажется, была немного пьяна и позволила Дакосу больше, чем следовало. И если он надеется на продолжение банкета, то очень напрасно.

– Можешь говорить при нем, у меня нет секретов от Элиава. А потом вы уйдете вместе, я устала и хочу отдыхать.

– Я буду гладить твои волосы и твою спинку, твои белые ножки… и не сделаю ничего, что ты не захочешь. Не нужно бояться, госпожа. Я буду тебе послушен, ты ведь в этом уже могла убедиться недавно.

Элиав вытаращил глаза и теперь смотрел на меня с нескрываемым удивлением. О стрелы Эрота! Когда же эти мужчины оставят меня в покое и уберутся восвояси!

– В услугах массажиста я не нуждаюсь. Так о чем ты хотел поговорить?

– Завтра с утра я пойду в город. Очень рано рано, пока ты еще будешь спать. Не думай, что сбежал, я не покину тебя, – миролюбиво заявил Дакос.

– И что ты собираешься на заре искать в Риме? – недоумевала я.

– Это мое дело. Хочу лишь предупредить.

– Да иди ты, куда хочешь, но… Послушай! Если ты затеял что-то плохое… Дакос! Даже не смей думать о том, чтобы кого-то ограбить или убить.

– Ты хочешь меня обидеть, женщина? По твоему я похож на вора или разбойника? – насупился он.

– Я тебя совершенно не знаю. Понятия не имею, что ты за человек. Но дерзости точно не занимать. Ты все сказал? Я тебя отпускаю на утреннюю прогулку, так и быть, походи, полюбуйся Римом.

– Я не ищу развлечений! А Рим я успел хорошо повидать в первые месяцы плена.

Он глухо произнес последние слова, и мое сердце дрогнуло. Вряд ли Дакос хотел разжалобить, но некоторое сочувствие его признание у меня вызвало. Оттого и речь дальше повела немного доброжелательней:

– Я тебя услышала. И не собираюсь держать взаперти. Я даже не знаю, как лучше подойти к этому вопросу. У меня никогда не было рабов.

– Это заметно! – хмыкнул наглец.

– Да ты, кажется, насмехаешься? Прочь с глаз моих! Оба! Выметайтесь отсюда, я хочу спать! И никакие помощники мне в этом деле не нужны.

– Я сейчас уйду, – буркнул фракиец и угрожающим тоном продолжил. – С завтрашнего дня именно я буду приносить тебе воду для вечернего умывания. Я! А не смазливый гречонок.

– Та-ак, интересно… а тебе не стыдно будет прислуживать женщине? Это не заденет твою мужскую гордость и воинскую честь? А?

– Ты помогла мне, и я умею быть благодарным, – увильнул он, сверкая глазами. – На моей родине принято уважать женщин, правда, ты еще не стала матерью, но когда-нибудь будешь ею. Мы поклоняемся Великой Богине, – она учит мужчин оберегать тех, кто дарят нам радость и продолжают род. Нет, служить тебе не будет для меня позором. К тому же ты вовсе не римлянка. И живешь очень скромно.

Мне осталось только руками всплеснуть и вознести негодующий взор к потолку с облупившейся краской.

– Чудесно! Просто чудесно! Всю жизнь мечтала о таком помощнике.

– Вот боги и послали тебе меня.

Он будто не уловил моей тонкой иронии, вот чурбан, еще возомнит о себе невесть что…

– Доброй ночи, Госпожа. Эй, ты, грек, ты тоже уходишь!

– Иди уже, Элиав! Ох… Всем доброй ночи.

Я строго посмотрела на Дакоса.

– Если узнаю, что ты обижаешь моего приятеля, если я только узнаю… Очень рассержусь и накажу тебя. Как-нибудь… эм-м… очень сурово! Не смей трогать парня! Ты меня понял?

– Если он больше не будет долго разговаривать с тобой, – продолжал настаивать Дакос.

– Нет, это уже не лезет ни в какие ворота! Ты что себе позволяешь? Ты здесь кто?

– Я – тот, кто теперь будет защищать и оберегать тебя. Со мной тебе не грозит никакая беда. Ни злые люди, ни голод. Я всегда сумею позаботиться о тебе, женщина.

Когда занавеси за поздними гостями опустились, и я осталась в комнатке одна, то долго не могла успокоиться. Дакос – опасный, самоуверенный тип. И наша вечерняя перепалка определенно не последняя. Мне надо быть настороже и не подпускать его близко.

И вообще, хочется поскорее отделаться от него, может, действительно, дать «вольную». Но я что-то не заметила восторга на лице гладиатора, когда завела речь о свободе. Хитрит, не хочет заранее поверить в такое чудо.

* * *

Три последующих дня прошли довольно однообразно. Хотя, как сказать… Дакос уходил утром и возвращался ближе к вечеру, приносил нам еду на всех, и лично для меня что-нибудь особенно вкусненькое: жареные орешки – фундук или миндаль, медовые соты или пригоршню плодов земляничного дерева. И не только еду.

Например, сегодня гладиатор подарил мне оригинальный кулончик в виде эрегированного фаллоса – здесь это считается амулетом, дарующим благоденствие и отгоняющим злых духов. Такие фигурки из глины или терракота на каждом углу висят, у входа в каждую лавку, я уже привыкла, хотя, поначалу, глаза отводила и смеялась в кулачок. Римляне чуть ли не обожествляют мужские и женские гениталии. Забавно…

– Дакос, я же не римлянка, зачем мне такая штука? Не буду я на шее носить, не мечтай. Или ты меня решил заколдовать таким образом? Ничего не выйдет, я не поддаюсь твоим чарам.

Он блестел крепкими зубами в широкой улыбке и посматривал на меня лукаво. Я хмурилась, принимала суровый вид и грозилась выгнать его за ворота, и тогда Дакос начинал оправдываться:

– На чужбине не худо бы почитать и чужих Богов. Свои поймут и простят. А красивое и здоровое тело, способное давать сильное потомство, ценилось всегда и везде.

– Ты опять участвовал в поединках? Как только не надоест убивать за деньги?

– Римляне приучили меня к восторженному вою толпы. Я прежде не был убийцей, но стал им теперь. А если за это еще и платят… Я могу накормит вас всех. К тому же теперь сам могу выбирать соперника и никогда не подниму меч на выходца из моих земель.

Дакос снова дрался. Он предлагал свои услуги на специальной уличной арене, только теперь от моего "хозяйского" имени. Для этого Клодий нацарапал ему табличку с соответствующим текстом. Финансовую махинацию поначалу от меня скрывали, но я допросила дядю с пристрастием, а узнав их секрет, хотела всыпать и Дакосу.

Но как это сделать практически, я не знала, а потом махнула рукой, – ну, нравится человеку работать кривым кинжалом и пускать кровь проходимцам к тому тоже готовым, пусть орудует. Чаще всего подобные поединки обычно заканчивались мордобоем и вольной борьбой. Дакос побеждал, на него делали ставки, ведь слава уже бежала впереди него.

Ко мне в дом начали наведываться всякие мутные личности с предложением о продаже высокоценного раба, но грамотный Элиав растолковывал им документ о дарении, составленный госпожой Котта. Продать Дакоса я не имела права, и ушлые работорговцы уходили ни с чем.

Мои "особые дни" закончились, вернулось отличное настроение и природная любознательность. Я давно уже вызнала у Клодия причину его размолвки с Оливией и ничуть не была удивлена. Властная женщина предложила любовь "втроем", а именно в присутствии одного раба, который должен был… ой, как бы это корректно описать, помогать любовникам занимать определенные изысканные позы. Клодия этот факт жутко возмутил и он отказался участвовать в подобном бесстыдстве. Ну, моралист у меня дядюшка, что я могу поделать!

И еще нюанс… Оливия соскучилась по оральным ласкам, а для Клодия ублажать женщину языком ниже пояса было бесчестьем. Оказывается, ни один благородный патриций не будет осквернять свой рот подобным образом. Другое дело, если бы сама Оливия предложила Клодию нижние поцелуи – вот это было бы в порядке вещей.

Женщина может угождать мужчине, ровно как и его рабы, но не наоборот. Вызнав интимные древнеримские тонкости, я крепко задумалась – из каких мелочей может складываться семейное счастье. И ведь ни один из них не хочет уступать, оба те еще гордецы.

Я бы любимому мужчине сделала все или почти все. Думаю, Гай Марий не какой-нибудь там извращенец. А при чем здесь консул? Я хочу быть с ним, хочу узнать его ближе, я просто его хочу… А меня, кажется, хочет Дакос. Вот же свалился на мою голову, фаллосы вздыбленные дарит, а когда приносит вечером кувшин для умывания, то откровенно намекает на всякие ночные удовольствия.

Я ведь не железная, я могу и наказать его за такое поведение, как обещала. Вот только как? Эх, нелегка ты доля рабовладельца! Особенно без какого-либо опыта в данной сфере.

А сегодня и вовсе произошел вопиющий случай, Даркос чуть всю меня не облапал, но без его помощи я бы точно клюнула носом землю. Дело в том, что порвалась моя правая сандалия, я запнулась о болтающийся ремешок и чуть не упала, тогда гладиатор подхватил меня на руки и понес к скамье под апельсиновое дерево.

– Вот жалость какая… А можно туфлю починить? – робко спросила я.

Мне было обидно до слез, у единственной пары обуви расклеилась подошва и начали рваться хлястики. И в чем теперь я буду ходить по двору и городским улицам? Я уже хочу гулять, мне надоело сидеть дома.

Дакос уверенно заявил:

– Я куплю тебе новые сандалии, не плачь! Пойдем в лавку вместе, здесь совсем рядом, на соседней улице. А потом провожу тебя на Форум, посмотрим на горожан, послушаем болтунов – адвокатов, я вчера даже задержался на разборе дела о трех ворованных козах. Так смешно!

– И что же смешного в судебных процессах? Кстати, тебя разве свободно туда пустили?

– Я стоял у двери в толпе зевак. Адвокат говорил громко и размахивал руками, было занятно за ним наблюдать. А потом всем надоели его рассказы о доблестных победах Рима и великих императорах. Претор едва не заснул, народ уже начал расходиться. И тут произошло нечто забавное – земледелец из предместий, тот самый, что подал иск о пропаже своего скота, вдруг вскочил с места и заорал на всю залу:

«Не о насилии, не о кровопролитии, не о яде – я сужусь о трех козах! И я утверждаю, что сосед украл их у меня! Судья ждет доказательств, а ты толкуешь о битве при Каннах и Митридате, о гневе карфагенян… Ты твердишь о Сулле, Марии и Муции… Ну же, Постум, расскажи о моих трех козах!!! За что только я отдал тебе два денария?!"

– Ты бы видела, что случилось дальше: адвокат чуть свой язык не проглотил, вокруг все хохотали. Судья улыбался и решил дело в пользу возмущенного истца.

– Все это, конечно, интересно, но я не люблю судебные тяжбы, там творится много несправедливостей. Так что же с моей обувью? Сколько будет стоить новая пара? И-и … у тебя есть деньги? Разумеется, в долг.

Дакос ухмыльнулся и показал мне увесистый мешочек с бронзовыми монетками.

– Видишь, как бывает, Наталия! Раб порой богаче самой госпожи. Но я поделюсь с тобой всем, что у меня есть. Так будет честно.

– Ну, еще бы не честно! Тебе у нас неплохо живется, я бы сказала. И когда-нибудь я дам тебе свободу. Обещаю!

Дакос опустил голову, и я не видела выражение его лица, только слышала хрипловатый сдавленный голос:

– Я был свободен даже в цепях, они могли сломать мое тело, но не мой дух. А теперь… я и сам не хочу покидать Рим без тебя.

– Брось эти мысли! В смысле, обо мне прекрати думать, – смутилась я.

– Ты лгала, когда говорила о женихе. У тебя нет мужчины! – вдруг гневно воскликнул он, стиснув мою лодыжку.

– А вот и есть! Правда, он об этом еще не знает, но сдаваться так просто я не намерена. И тебя это не касается. Дакос, нам лучше быть друзьями, тогда все будет хорошо. Ты помогаешь нам, я помогу тебе и ничего больше, – убеждала я, пытаясь высвободить ногу из его цепких пальцев.

– Он богат, да? У него большой дом и множество рабов? Ты мечтаешь о красивой, беззаботной жизни?

– Почему я должна обсуждать с тобой личные дела? Просто возмутительно… и отпусти уже меня, ай!

– Больно? Где?

Его жесткие, мозолистые ладони сначала заскользили по моей щиколотке, а потом начали ощупывать ступню. Я чувствовала, что у меня щеки пылают.

– Ничего, скоро пройдет, наверно, немного растянула связки, когда запнулась, хватит уже трогать.

Я наклонилась и толкнула его в плечо, он как раз стоял на коленях передо мной, держа мою ножку в своих огромных лапах. Мне стало не по себе от его тяжелого взгляда. Я не знала, как правильно себя вести в такой ситуации. Накричать на него, что ли?

«Ты такой – сякой, жалкий раб… как ты смеешь?» Но Дакос отнюдь не выглядел жалким и обижать его было особенно не за что. Он хочет мне помочь и себе заодно. Что же тут непонятного, мне ведь, слава Богу, не пятнадцать лет, а двадцать пять.

– Ты звал в город? Ну, так пойдем! – прошептала я.

– А ты сможешь идти?

– Как только ты отпустишь мою ногу, попробую.

Дакос улыбнулся, а потом поцеловал мое колено через льняное платье.

– Я послушен тебе, госпожа! И так будет всегда.

Он сказал мне неправду. Хотя в тот момент я не очень-то задумывалась о его словах. И вряд ли он лгал нарочно. Порой мы и сами себя не знаем, а что уж говорить про других людей.

Я переоделась в свой цветастый сарафанчик «а-ля двадцать первый век», а потом, с помощью Элиава, конечно, и под ревнивыми взглядами Дакоса заплела волосы в несколько кос вокруг головы. Вот теперь можно отправляться в город, пока еще не закрылись лавки, где я смогу выбрать себе подходящую обувь.

Мастерские сапожников, как и прочие местные магазинчики на соседних улицах, занимали первые этажи жилых домов – инсул. Дакос еще во дворе каким-то чудом подремонтировал мою правую сандалию так, чтобы она не развалилась до вечера. Мы медленно прошли мимо гончарной лавочки, товар которой был выложен на широком прилавке, на открытом воздухе.

Напротив бойко торговали скобяными изделиями, а также горшками, котлами и прочей домашней утварью. Рядом располагалась лавка бронзовиков, чуть дальше шли ряды стеклодувов и серебряных дел мастеров.

Из пекарни впереди доносился запах свежевыпеченного хлеба, и я невольно сделала шумный вдох, что тотчас заметил мой спутник.

– Сначала отыщем тебе обувь, а после зайдем в термополий, где продают еду. Ты сегодня еще ничего не ела.

Я согласно кивнула, поскольку была совершенно не против перекусить. Дакос продолжил:

– Знаю одно заведение возле улицы Сапожников, где готовят отменную похлебку из чечевицы и мясо, запеченное с розмарином. Задержимся там.

Сандалии мы выбрали быстро, они оказались даже удобнее моих прежних, китайского производства. Теперь я ношу настоящую итальянскую обувь от самого древнего дизайнера. Подружки из моего прошлого "будущего" точно бы обзавидовались.

И обошлось это удовольствие моему состоятельному рабу всего-то в несколько ассов или в полтора денария. Это два-три евро, кажется, в переводе на современные европейские деньги. При учете, что тарелка супа в харчевне будет стоить нам всего один асс – полтора евро. Вот такие здесь интересные цены.

Мы отправились дальше и пару минут глазели, как из винной лавки под руки выводят полупьяного гостя. Он, верно, зашел сюда до обеда пропустить кубок вина и закусить мятной лепешкой, но что называется, перебрал. Потом мое внимание привлек молодой мужчина, который безо всякого смущения, повернувшись спиной к прохожим, справлял малую нужду у специального желоба со стоком в канализацию, которая была весьма продумана уже в стародавние дни.

Это правда, римляне не стыдятся своего тела и всех его естественных отправлений. Шершавые поверхности инсул испещрены разнообразными граффити с непристойными надписями. Кстати, само слово graffiti имеет итальянское происхождение и означает «царапать», ведь фразы были нацарапаны на оштукатуренных и побеленных стенах домов:

«Ромула была здесь со Стафилом» или вот такое – «Доброго здравия всем, кто позовет меня на обед».

В доме Оливии почти на каждой стене были нарисованы эротические сценки, я не сомневаюсь, что скоро подобными изображениями украсятся и серые комнаты виллы Котта. Мне там уже не бывать… Интересно, а что изображено на внутренних стенах дома Гая Мария, наверно, картины знаменитых сражений. Получится ли у меня посетить дом консула и убедиться в этом самой? Сомневаюсь.

Мы вышли на площадь и едва не потерялись в шумной и пестрой толпе. Дакос схватил меня за руку и потащил за собой, раздвигая толпу своей крупной фигурой. Его сторонились, он выглядел весьма пугающе, причем на голову выше всех местных. Я давно заметила, что коренные римляне невысоки ростом, а вот их рабы из Галлии, Германии, Фракии и Африки кажутся рослыми по сравнению со своими завоевателями.

– Что там такое? Куда спешит весь этот народ?

– В той части города есть дешевый невольничий рынок, – отвечал Дакос. – А рядом место для бойцовских поединков. Я там бывал много раз, еще в первое знакомство с городом. Меня водили по Риму, закованного с ног до головы и ребятишки кидали в меня грязью, а я рычал, их пугая – грязный, оборванный и униженный.

Я не мог понять только одного. Ответь мне, Наталия! Если у римлян есть такие прекрасные дома и дворцы… посмотри, какие вон там колонны из мрамора… зачем они стремятся покорить наши жалкие лачуги? Зачем они идут войной на нас, имея все это великолепие?

Я только вздохнула и, растрогавшись, погладила взволнованного гладиатора по плечу:

– Эти дворцы строили рабы, Дакос. Разве ты так и не понял? Все в Риме строили рабы – термы, базилики и форумы, храмы и покои императоров. Даже Колизей, которого пока еще нет… Рабы ткут одежду и работают на полях, рабы – кузнецы, рабы – золотари, рабы – водовозы. Рим – это люди! Ты видишь, что это за город?

Оглянись – кругом выходцы из разных стран, даже разных частей света. И все они оказались здесь по воле Цезаря. Тебя привезли с войны, другие приехали сами для торговли. Римскому могуществу нужна свежая кровь даков, самнитов, галлов, нубийцев, карфагенян и греков…

А, может, на месте ваших жалких лачуг наместники из Рима тоже построят дворцы с мраморными колоннами, ты не думал? Когда-нибудь римляне ослабеют и покинут ваши земли, но их постройки останутся у вас навсегда.

– Я-то живу сейчас. И мои дети тоже.

– Что стало с твоей семьей? Они… Дакос, они погибли?

Я затаила дыхание, ожидая ответа, но фракиец меня несколько успокоил:

– Надеюсь, родичи успели укрыться в ущелье. Мы знали о нападении заранее, но не могли противостоять легиону, нас было слишком мало.

За разговорами мы подошли к развилке двух улиц. В угловом доме располагалась большая таверна, а рядом что-то вроде заведения для игры в кости и прочие азартные развлечения. Ночами это место вполне могло служить лупанарием, то есть борделем.

Но из таверны доносились аппетитные запахи и мы решили заглянуть внутрь. С виду обычное кафе: просторная зала и столики для посетителей. В углу печь для выпекания лепешек и хлеба. На мраморном прилавке рядышком уже остывают несколько свежих круглых караваев со специальными бороздами от центра до краев, чтобы удобнее было разламывать хлеб на восемь ровных частей.

Дакос увидел знакомого и поднял руку в приветствии, ему ответил таким же жестом бритоголовый мужчина с мощной, «бычьей» шеей. Он сидел за столом с женщиной, чье декольте позволяло всласть полюбоваться загорелыми прелестями, стоило хозяйке платья слегка наклониться вперед. Бритоголовый внимательно оглядел меня с ног до головы и одобрительно поцокал языком, а я вопросительно взглянула на своего спутника, ожидая пояснений.

Дакос улыбнулся:

– Ты одета ярко и пестро, словно женщина, которая хочет привлечь к себе внимание. Но рядом со мной тебе не грозит ничье любопытство.

А я вспомнила еще предупреждение Клодия о том, что благородные римлянки носят обычно однотонную белую, зеленую или лиловую одежду. Мне стало чуточку неловко, но я быстро справилась со смущением. Да и какая из меня «благородная госпожа»…

Фигуристая женщина средних лет, видимо, местная официантка, поставила перед нами еду, что заказал Дакос: свиное мясо на шпажках, соленую кильку, жареную рыбу покрупнее и овечий сыр. Позже принесли вяленый инжир и оливки. И, конечно, подогретое вино с пряностями. Вино Дакос выбирал по своему вкусу, убеждая меня попробовать.

Но я была настороже, заведение казалось очень подозрительным. Скоро некоторые мои опасения подтвердились. Пока мы приступали к трапезе, бритоголовый и его спутница закончили с обедом. Но вместо того, чтобы направиться к выходу мужчина подошел к хозяйской стойке, бросил на прилавок медную монету, показывая пальцем на потолок.

Хозяин таверны равнодушно кивнул, и тогда бритоголовый обернулся к своей подруге, игриво подмигивая ей. Взявшись за руки, они вместе удалились по лестнице на второй этаж, откуда вскоре стали доносится громкие стоны и ритмичный стук деревянного края ложа о бетонную стену.

Дакос улыбался, весело поглядывая на меня, разрывал крепкими зубами мясо, прихлебывал вино. У гладиатора было отличное настроение. А я скользила взглядом по сторонам и замечала все те же непристойные картинки – фрески с видом обнаженных любовников вперемешку с певчими птицами, музыкальными инструментами и блюдами, полными фруктов. Да уж, веселенькое местечко!

Недаром над порогом таверны была выбита красноречивая надпись:

«Любовникам, словно пчелам, жизнь здесь кажется медом».

– Ты нарочно меня сюда привел? Озабоченный! Если у тебя есть деньги, возьми себе женщину, на это даже у Клодия мелочи хватало. Недорого же здесь ценится наша сестра…

– Я не хотел обидеть тебя, Наталия. Я не считаю это место дурным, а кормят тут, и правда, отлично. И женщина мне нужна не из тех, что можно купить за деньги.

– О, не спорю, не спорю… Поедим и сейчас же уйдем отсюда.

– Как пожелаешь.

Дакос ничуть не преувеличивал – нежное мясо, заранее замаринованное в душистых травах, просто таяло во рту, молодой сыр был превосходен и соломенного цвета вино не обжигало гортань, а лилось свободно, оставляя терпкое послевкусие и кружа голову. Скоро и мне стало весело… И я уже без всякого смущения изучала фрески, посматривала на все прибывающих посетителей, на рабов, снующих туда-сюда с полными амфорами. Мне хотелось праздника, хотелось танцевать и петь.

И даже Дакос с каждой минутой становился симпатичнее, и если бы не голубые глаза Гая Мария, я бы пожалуй, даже не отказалась сегодня вечером от эротического массажа в исполнении бывшего гладиатора. А, собственно, почему я должна от чего-то отказываться?

Гай меня, грубо говоря, попросту «отшил», дал понять, что не хочет иметь со мной никакого дела, а мужчина, что сейчас сидит напротив и пожирает глазами, в любой момент готов доставить любую радость. И я думаю, он на многое способен в этом смысле. Поживешь в Риме, еще и не такому научишься… Но надо держать себя в руках и помнить, что я все-таки хозяйка, а не разнаряженая доступная женщина.

– Дакос, я думаю, нам пора!

– Как скажешь, Госпожа, все, что ты пожелаешь, – весело повторял он.

## Глава 12. В тени олив заброшенного храма

> Тебе бродить по солнечным лугам,
> Зелёных трав, смеясь, раздвинуть стены!
> Так любят льнуть серебряные пены
> К твоим нагим и маленьким ногам.
> Проходишь ты, и мысль твоя томится:
> Ты ждёшь любви, как влаги ждут поля;
> Ты ждёшь греха, как воли кобылица;
> Ты страсти ждёшь, как осени земля!

> Н. Гумилев

Дакос расплатился, и мы покинули таверну на развилке двух улиц. Людей на ближайшей площади стало заметно меньше, сейчас время обеда и скоро закроются лавки. Мы немного понаблюдали, как торговец рыбой выловил из огромного чана еще живого сибаса и торжественно вручил его пожилому мужчине в серой тунике раба. А потом наше внимание привлекло пышное шествие, сопровождавшееся монотонным пением и своеобразной музыкой.

На торговую площадь вышла небольшая группа людей в белых длинных одеждах, похоже, это были жрецы какого-то иноземного культа. Шедшая впереди простоволосая женщина держала в руках живую кобру. Немудрено, что народ расступался, давая дорогу. Высокий худой мужчина, идущий следом за «змееносицей», бережно нес над головой деревянную ладью. А служители рядом заунывно пели, звеня кимвалами.

– Египтяне… Жрецы Изиды. Они несут ладью, чтобы спустить на воду в память об умершем и воскресшем Осирисе. Эта история случилась когда-то на берегах Нила. Бог Солнца – Осирис был коварно убит своим братом, богом тьмы, бури и непогоды. Его звали Сет. Но Изида – богиня плодородия и материнства нашла останки тела своего возлюбленного и смогла вернуть его к жизни.

Мы обернулись на пожилого, степенного раба, который только что приобрел рыбу. Он с чего-то вдруг надумал нас просветить, и я не сдерживала любопытства:

– А что означает ладья?

– Сет подарил брату золотой саркофаг и попросил примерить его заранее, а когда доверчивый Осирис улегся в него, радуясь, что подарок замечательно подходит под его размеры – не велик и не мал, Сет захлопнул крышку и пустил похоронный ящик по мутной воде Нила. Изида долго искала мужа и пролила немало слез печали…

– А зачем змея?

Раб рассмеялся и поудобнее перехватил свою трепещущую скользкую ношу.

– Говорят, Изида была очень властолюбивой женщиной. Она пожелала, чтобы сам Ра подчинялся ей и наслала на него ядовитую кобру…

– Ну, конечно, женщины всегда во всем виноваты! – мне осталось только плечами пожать.

– Все беды мира от женского тщеславия, – скорбно подтвердил наш собеседник и побежал по своим делам.

Дакос смеялся, а я хмурилась, провожая взглядом процессию поклонников египетской богини.

– Если ты любишь всякие легенды и древние истории, я покажу тебе одно чудесное место. Там никто сейчас не бывает, и к тому же настало время послеобеденного отдыха. Не помешает вздремнуть и нам. Идем со мной.

Он снова взял меня за руку, и я послушно отправилась за ним по узкой улочке, мощеной базальтовыми глыбами – плитами.

Шли мы уже довольно долго, и я даже порядком устала и немного натерла ногу новой обувью. Еще чуть-чуть и начну ныть и даже ругаться. Пусть на руках тащит меня домой, не хочу я никаких чудесных мест. Позади остались шумные улицы, а перед нами раскинулся большой запущенный сад из лавровых деревьев и олив.

– Не беспокойся, госпожа, дом твоего родственника совсем рядом, мы выйдем к нему, если отправимся напрямик. Смотри, разве здесь не красиво?

И мне пришлось согласиться. На нашем пути раскинулась тенистая оливковая рощица, в глубине которой находились какие-то каменные развалины. Я подошла ближе и замерла от восхищения. Дакос был совершенно прав, нас ожидало необыкновенное убежище.

Тихо и свежо, из треснувшей каменной амфоры вытекает тоненький ручеек и только его робкое бормотание нарушает покой зарослей самшита и плюща, густо оплетавшие стены рухнувших строений.

Я отвела рукой темно-зеленые лианы и увидела раскрошившуюся мозаику, а на ней изображение ибиса – священной птицы египтян.

– Должно быть, и тут прежде поклонялись Изиде. Но почему-то решили уйти на другое место, наверно, поближе к центру города. А зря…

– Ты прав. Тут просто сказочная атмосфера.

Я зачерпнула в пригоршню воды из ручья и с наслаждением утолила жажду, умыв заодно и лицо. Сегодня очень жаркий день. Вслед за мной умылся и Дакос. Прямо ритуал посвящения, осталось произнести клятвы вечной дружбы и верности.

В сердце мое вдруг начал заползать ядовитый змееныш страха. Мы ведь совсем одни, далеко от людей и ничто не помешает гладиатору проявить настойчивость. Было крайне неразумно идти сюда с ним, но, возможно, я преувеличиваю и мне ничего не угрожает.

Делая вид, что осматриваю развалины, я отошла подальше от Дакоса, но уже скоро почувствовала на своем плече его тяжелое дыхание.

– Не убегай от меня. Я все равно буду быстрее.

– Я должна тебя бояться?

Теперь мы стояли друг напротив друга, и я строго смотрела в его карие глаза, вокруг которых расходились лучики мелких морщинок. Интересно, на сколько лет он меня старше… Ему, наверно, под сорок.

– Меня – нет, а вот себя, пожалуй, опасаться стоит. Иди ко мне, я спасу от сомнений.

– Ты это о чем? – я пыталась говорить спокойно, несмотря на отчаянный стук сердца в груди.

Он вкрадчиво пояснил:

– Ты хочешь любви, изнемогаешь от желания, но противишься обычным потребностям тела. Так недолго и захворать. У тебя давно не было мужчины, я вижу.

– А с чего ты решил, что я уже не невинная дева? Может, я служу какой-нибудь своей собственной Весте и храню чистоту?

– Не-ет, – усмехнулся проницательный Дакас, – ты уже знала мужчину и любишь любовь. Но редко получаешь от этого удовольствие. Твой прежний мужчина думал только о себе и вечно спешил. А ты обижалась и плакала ночами, отвернувшись от него.

– Да, ты… ты просто телепат какой-то. Фракийский колдун! Надо же мне заявить такое. Своей госпоже!

– Я бы любил тебя иначе, Прекраснейшая… Я бы долго ласкал тебя пока ты сама не взмолилась о большем. Я бы целовал и облизывал тебя везде. Ни один римлянин не сделает тебе такого, а я могу, ведь ты для меня земное воплощение Богини.

Вот это монолог! Руки мои стали горячими и влажными, а во рту пересохло.

– И с чего ты так решил?

– Я умирал от жажды, мой язык был похож на раскаленный жернов, и когда муки были невыносимы, а багряный туман застилал глаза, я из последних сил воззвал к Ней и вскоре увидел тебя… Ты сошла с неба и напоила меня своим молоком. Я не вкушал ничего лучше той влаги и понял, что сама Богиня в твоем обличье явила мне милость. А потому я буду служить тебе, как самой Матери.

– Отлично! Просто замечательно! Вот и служи, как родной матери, но забудь ко мне приставать.

Дакос шагнул ближе, пришлось задрать голову вверх. Фракиец положил руки мне на плечи, притягивая к себе вплотную, а потом наклонился и прикусил мочку моего уха, успев прошептать:

– Но ведь ты мне не родная мать, Наталия.

– Отпусти! Слышишь, я приказываю! – слабо пыталась оттолкнуть его, ноги подкашивались, а нахал только смеялся.

– Что ты говоришь? А? Юпитер, верно, наказал меня, и я внезапно оглох. Какое несчастье! Ты говорила, что желаешь отдыхать, я тебя понял… Прекраснейшая.

С этим словами Дакос легко поднял меня на руки и понес вглубь развалин, заросших плющом и прочими ползучими лианами, что сплели вокруг подобие беседки. У меня бешено колотилось сердце, и внезапно я поняла, что виной тому был не только страх, но и некоторое предвкушение.

Кое в чем фракиец был совершенно прав. Здесь, в Риме, обласканном богами и Цезарями, мне сложно было избегать соблазнов. Мое тело жаждало чувственных удовольствий и имя одного из них, несомненно, было – Дакос Фракийский волк.

Он бережно уложил меня на мягкую поверхность, кажется, прежде это был алтарь для жертвоприношений, а сейчас на нем томились охапки зеленой листвы. Откуда они тут взялись, интересно? Неужели, бесстыжий раб заранее устроил лежанку, а может, и еще кого-то уже сюда приводил? Эта мысль меня уязвила, и я начала слабо протестовать.

– Не хочу! Не собираюсь здесь с тобой развлекаться, а если попытаешься заставить, пожалеешь.

– О чем ты говоришь, госпожа? Чудные мысли порой приходят в твою голову… Мы просто полежим вместе под сенью деревьев, не беспокойся.

Я не выдержала и рассмеялась. Вот хитрец, просто невероятный мужчина. Если бы я не знала Гая, то непременно бы ответила взаимностью Дакосу, а любить сразу двоих… Кажется, я так не умею, впрочем, разве обязательно испытывать какие-то серьезные чувства для того, чтобы поиграть в нежность и ласку?

Вот такая дилемма занимала меня, пока Дакос покусывал травинку, глядя на меня темными насмешливыми глазами.

Я вдруг представила, каким был это воин у себя на родине. Веселый, добродушный силач, – все местные девушки мечтали о нем. На праздники он вместе с другими пил пиво и горланил дикие песни и, может быть, даже танцевал народный фракийский танец, а ночью страстно имел свою фракийскую жену. Нет, даже спрашивать о ней не буду, зачем бередить его раны.

Я смотрела на ясное небо в просветах ветвистых крон, слушала разноголосые вскрики птиц, мелькавших в густых зарослях букса и начинала дремать.

– Ложись мне на руку и прижмись ближе.

– Жарко… не мешай… ну, все… убери руку, неловко.

Мне привиделся удивительный сон. Мужчина в золотом шлеме с алым плюмажем ехал на белом коне и остановился, завидев меня. А потом лихо спрыгнул с коня и подошел ко мне, взял на руки и стал осыпать поцелуями – лицо, шею, грудь, ниже…

Я была на седьмом небе от счастья, я плыла на египетской ладье, и златоликий юноша с чертами Элиава греб веслом, улыбаясь мне. А потом появилась Оливия и бросила мне на колени шипящую кобру с раздутым капюшоном.

– Ах… ай!

Я вздрогнула и проснулась, и первое время не могла понять, где я и что со мной происходит. Гладиатор целовал мое лицо и шею, покусывал за ушко и спускался по ключицам ниже, я чувствовала, что моя грудь полностью обнажена, это было вовсе не сложно сделать, достаточно развести в стороны свободный сарафанчик.

Дакос облизывал мои соски и захватывал губами вершинки грудей, словно голодный младенец, жадно посасывая их. Мое тело ответило на его натиск и требовало большего. Словно угадав мои сокровенные желания, пальцы его осторожно скользнули внутрь между бедер.

Я едва могла сдерживать стоны, фракиец все делал правильно, вел меня в верном направлении. И я не могла ему помешать, а только уклонялась от поцелуев, когда он хотел коснуться моих губ своими.

«Рот для римлян священен, и даже больше, чем сами гениталии, рот изрекает слово и слово тоже священно».

Теперь я лежала почти обнаженная перед ним. Моя одежда была спущена до пояса, а подол неприлично задрался. В тумане собственного наслаждения я едва расслышала хрипловатый шепот Дакоса:

– Ты позволишь мне взять тебя?

– Не-ет, конечно, нет! – жалобно простонала я.

– Жестокая… вот, что ты делаешь со мной. Дай свою руку…

Я пробовала отказаться, но Дакос заставил меня коснуться его восставшей плоти, и я подчинилась, уже сама обхватив неверными пальцами напряженный пенис.

– Ну, разве он не хорош, разве не достоин твоего внимания?

Я повернула голову набок и теперь с улыбкой на дрожащих губах рассматривала мужское достоинство фракийца, представленное на мое обозрение во всей красе. Да, этому мужчине нечего было прятать и стесняться… Он и впрямь был хорош.

И вполне заслуживал благодарного женского внимания. Я сжимала его плоть, отчетливо понимая, почему фаллос так боготворят римляне, но в то же время наблюдала за реакцией Дакоса, мне нравилось замечать, как почти неуловимо меняется его лицо в ответ на мои уверенные движения.

– Пусти меня к себе, – умолял он, – я буду осторожен и выйду заранее, я не пролью в тебя семя, ведь ты этого боишься. Ты не захочешь понести от раба.

– Боюсь… и не пущу, прости…

Я играла с огнем. Этому мужчине ничего не стоило сейчас же раздвинуть мне ноги и одним сильным движением подчинить своей воле. Я, наверно, поверила в миф о своем божественном происхождении, раз упивалась властью над силачом. Это было плохо и когда-нибудь я буду наказана за такое издевательство над мужской сутью.

Но тогда я совершенно не думала о последствиях. И, вообще, он первый начал эту игру и не объяснил правила. Тяжело дыша, Дакос ответил:

– Тогда продолжай… и я тоже продолжу ласкать тебя, может, у нас получится разделить радость.

– Лучше взлети первым, я вовсе не тороплюсь на небеса.

Однако финиш наступил гораздо быстрее задуманного, – над моей головой вдруг раздался шорох, стена из ветвей разошлась и перед нами появилась белая козья мордочка. Животное жалобно блеяло и пыталось пролезть к нам через заросли буксов. Заблудилась, наверно.

В Дакосе тотчас проснулся охотничий инстинкт:

– Поймать и зажарить!

– Да ты что! Жалко, смотри какая славная мордашка.

– Меня ты не жалеешь, госпожа, – порывисто вздохнул он. – А ведь я твой единственный раб.

– Только до завтра! С раннего утра с Клодием сходим, куда следует, и оформим для тебя все нужные документы. Я решила дать тебе свободу. Недолго осталось ждать…

Темные глаза фракийца сузились. Между тем, я воспользовалась моментом и поправила на себе одежду, переведя все внимание на козленка.

– Ой, какой милашечка! Да, откуда же ты взялся… Иди-ка сюда!

Через минуту козленок уже трепыхался в руках Дакоса, а я пыталась убедить его отпустить на волю бедное существо. К моим мольбам вскоре присоединились и другие веские доводы в лице разгневанного старика:

– Эй, вы, нечестивцы! Покиньте это место немедленно или Всевидящая Богиня покарает вас. Прочь! И верните Магну, эта козочка принадлежит мне по закону, я ее хозяин.

– Дакос, животное надо вернуть владельцу.

– Свернуть бы шеи обоим!

Мы отпустили козленка, и он радостно поскакал к старикашке с увесистой палкой в руках. Этот солидный предмет мог служить хозяину как для опоры, так и в виде оружия от посягательств на его добро.

– Не надо обижать старого человека, пошли-ка домой.

Фракиец долго ворчал, а потом поймал меня в объятия и закружил на поляне. После чего остановился и внимательно посмотрел мне в глаза:

– Скажи мне, кто он?

– Он? – притворно удивилась я.

– Тот, кому ты хранишь верность! Почему он не приходит к тебе, позволяет прозябать в бедности? Где его дом? Далеко? Он остался на твоей родине, он твой муж?

– Давай не будем говорить о том, что с нами было до Рима. Мы оба скучаем по дому, но вот кому из нас доведется вернуться знают лишь Боги. Я желаю тебе добра, Дакос, но мы с тобой только друзья.

– Нет, я никогда не соглашусь быть тебе только другом. Я завоюю тебя, ты будешь моей, я это загадал прямо здесь, на священном месте. Когда-нибудь ты будешь принадлежать мне, Наталия!

– Только пророчеств подобного рода мне еще не хватало! Поспешим, Клодий уже беспокоится обо мне.

– Его интересуют одни писульки на его свитках…

– Он же поэт… и у него есть своя сердечная драма. Он любит Оливию.

– Кто только в Риме не любит эту похотливую женщину, – сплюнул Дакос.

– Довольно! Мы возвращаемся.

– Как прикажешь, госпожа!

– Так-то лучше…

Путь в усадьбу Клодия занял у нас немного времени или мне так показалось. Я была раздосадована и встревожена. Дакос молча шагал рядом и тоже не в духе. А на нашей улице к нему вдруг подошел кривобокий раб с обезображенным шрамами лицом и стал делать какие-то знаки, на которые Дакос тоже ответил загадочными жестами.

– Твой знакомый? – небрежно поинтересовалась я.

– Да, я знаю его. Ты позволишь отлучится до ночи? Я отведу тебя в дом и вернусь на улицу.

– Иди, если тебе нужно.

Я со вздохом облегчения проводила глазами высокую фигуру и отвела глаза, заметив, что фракиец обернулся и помахал мне рукой, сначала приложив ладонь к своему лицу, а потом к груди. Все ему неймется, нет, надо дать свободу и отвязаться, хотя… не получится ли все наоборот. Довольно с меня приключений на сегодня, я проведу этот вечер в кругу семьи.

– Элиав, а что Клодий делает?

– Он пишет поэму! – вздохнул молодой грек.

– Ну, и молодец! Надеюсь, это будет шедевр. Голодные поэты с разбитым сердцем часто сочиняют шедевры, так уж исторически повелось.

Я забралась в гамак, натянутый между двумя платанами, рядом со стеной, где начинались владения нашего соседа и стала раскачиваться. Ну, что ж скрывать, мне сейчас хотелось еще немного вина и мужчину. Мне хотелось жить на полную катушку, а не вянуть под теплым ласковым солнцем Рима, превращаясь в клеклый изюм. Хотелось любви…

За забором раздался лязг оружия, и я насторожилась. Опять тренировки! Я тут страдаю по нему, кое-как отказываюсь ради него от качественных интимных услуг, а Гай Марий спокойненько себе тренируется. Плечико, наверно, уже не болит.

Я стала раскачиваться агрессивнее, а потом запела. Да-да, я просто хотела выразить свое отношение к происходящему и так, чтобы Гай мог оценить. А для этого великолепно подходила песня из кинофильма «Звезда пленительного счастья», насколько я помню, песня была о гусарах, а гусары – это, конечно, военные, да еще какие…

Кавалергарда век недолог,
И потому так сладок он.
Труба трубит, откинут полог,
И где-то слышен сабель звон.
Еще рокочет голос трубный,
Но командир уже в седле.
Не обещайте деве юной
Любови вечной на земле.
Напрасно мирные забавы
Продлить стараетесь, смеясь.
Не раздобыть надежной славы,
Покуда кровь не пролилась.
И как ни сладок мир подлунный,
Лежит тревога на челе…

Я с удовольствием обнаружила, что звуки сражения за стеной смолкли. Так ему, так! Пусть я мечом размахивать и не умею, да мне их меч даже в руках не удержать, он ведь тяжелый. Зато темперамента мне не занимать.

Мы, Наталии, все такие, недаром считается, что у этого имени сильная сексуальная энергетика, а если учесть, что я почти Скорпион… Туши свет!

И прими мою страсть, ибо ты на нее уже обречен, гордый римлянин – Гай Марий Каррон.

## Глава 13. Сердце солдата

> Плакали невидимые струны,
> Огненные плавали столбы,
> Гордые военные трибуны
> Опускали взоры, как рабы.
> А царица, тайное тревожа,
> Мировой играла крутизной,
> И ее атласистая кожа
> Опьяняла снежной белизной…

> Н. Гумилев

Первое время Каррону легко удавалось отвлечься от мыслей о вздорной соседке. Словно злой рок навис над консулом, – сначала захромал любимый конь и решено было отправить его на заслуженный отдых. Потом раскрылось казнокрадство квестора, которому Гай Марий абсолютно доверял.

Этот обман особенно больно ранил щепетильную душу полководца. Квестор Авдий Рута был сурово наказан и с позором изгнан из легиона, несмотря на мольбы запоздалого раскаяния. Предателей Каррон не прощал.

Что же до Наталии… Она пренебрегла его советом, польстилась на дикого фракийца и не заслуживала более заботы. У нее необузданный нрав, она сродни Оливии, так пусть забавляются вместе. Голубоглазую северянку нужно забыть как можно скорее. И Гай Марий честно пытался это сделать. Честно, но безуспешно.

А ведь он выбрал себе новую рабыню внешне похожую на своенравную соседку. Те же длинные русые волосы, тонкие черты лица и глаза цвета ясного неба над Римом. Вот только девушка, привезенная с берегов далекой реки смотрела то испуганно, то с нескрываемой ненавистью. Она не будет улыбаться и шутить, как Наталия, не будет бросать в его сторону взоры, полные неприкрытого желания, не станет ловить каждое его слово, как это было во время их последней прогулки на вилле Котта.

Гай Марий потер лицо рукой, вспоминая разговорчивую нимфу с душой, словно ветер в приморских соснах – свежий и волнующий. Забыть такую женщину было непросто, и впервые в жизни он заранее предчувствовал поражение. Однако сейчас перед ним стояла худенькая молодая рабыня, смиренно ждала любого приказа.

– Ты девственница? Хотя, вряд ли…

– Уже нет… господин, – всхлипнула та.

Еще бы она осталась невинной после набега его солдат! Что только пришлось пережить этой белокожей красавице, известно лишь богам, хотя Гай Марий и сам не раз бывал свидетелем разгула победителей, особенно в самом начале карьеры, когда находился в гуще пьяных от крови молодцев. Что ж, значит, голубоглазая германка уже знала мужчин, и ему придется идти вслед за своими легионерами проторенной тропой, как подобает хорошему военачальнику.

– Подойди ближе. Сними одежду.

У светловолосой задрожали губы, она метнула на консула озлобленный взгляд, но принялась стаскивать через голову потрепанную серую тунику. А потом стояла перед ним, прикрывшись руками и опустив голову. Как может вызвать страсть такое жалкое, трясущееся от страха существо? Разве только звериную похоть, но Гай Марий по натуре не был зверем. И Наталия, конечно, в такой момент сама бы подошла к нему, сама уронила его на ложе и запрыгнула сверху.

Наталия первой повела бы войска на штурм и легко овладела всеми его бастионами. Ей бы он сдался без боя, но пусть это она так думает. Когда она окажется в его руках, Гай Марий уже не отпустит, запрет в своей спальне и поставит у порога Кромиха или кого пострашнее, чтобы девчонке не пришло в голову расспрашивать раба о прошлом и делать глупые записи.

Воистину нет ничего опаснее умных женщин, которые любят писать и читать. Они невероятно строптивы и пытаются управлять мужчинами. Неужели Наталия из таких?

Пусть так, пусть… Он сумеет найти на нее управу, он ее подчинит, заставит почувствовать себя маленькой и слабой в кольце его жарких объятий. Он сделает ей ребенка, как ей того хотелось и возможно… возможно даже позволит продолжать писать свои тексты.

Если это всего лишь ее безобидный каприз, если она будет послушна во всем остальном, почему бы не порадовать свою женщину. Свою… Выходит, Наталию нужно сделать своей! И он не потерпит с ней рядом никаких бывших гладиаторов.

– Ну, чего застыла? Пошла вон! Я тебя не хочу – убирайся! – крикнул он светлокосой рабыне.

Она выбежала из комнаты, прижимая к груди подобранную с пола одежду, а Гай Марий вслед за ней покинул прохладный кубикулюм и вышел на широкий двор усадьбы. Приближался вечер, солнце медленно опускалось к верхушкам старых олив на соседнем участке.

Морщась от боли, консул осторожно разминал раненое плечо, решив возобновить прерванные упражнения с мечом. Верный Кромих уже находился в боевой стойке, с тревогой оглядывая едва зажившую длинную царапину на руке господина. Но едва они приступили к тренировочному поединку, как за стеной раздалось громкое женское пение.

Консул с раздражением воткнул меч в землю возле фонтана и прислушался. О продолжении занятий не могло быть и речи. Песня смолкла, но ей на смену тут же пришла другая:

– Не хочу быть сильной,
Я – женщина, ты – Бог,
Но быть красивой -
Мой королевский долг.

Так он и знал – Наталия была царицей у неведомого северного народа. Отсюда благородные манеры и нежная белая кожа. А также мягкие руки, не знавшие тяжелого труда, и маленькие ступни ног, которые не привыкли к долгой ходьбе с тяжелой ношей.

Возможно, на ее родине произошла война или мятеж, отчего красавица была вынуждена скрываться в пределах Римской империи. Как же Гай сразу не догадался!

Наталия здесь одна и ей грозит множество опасностей, а жалкий поэтишка не сможет ее защитить. Только он – Гай Марий Каррон даст северной королеве все, что она заслуживает: заботу, уважение, а также любовь и нерастраченную мужскую нежность, которая давно переполняет сердце солдата.

Звонкий голос за оградой манил, волновал кровь:

— … А ты холодный, как истукан,
Слова – кубики льда.
Не хочу быть сильной…

«Но для кого она сейчас поет? Если рядом с ней сейчас наглый фракиец, я задушу его голыми руками!»

Несколько мгновений Гай Марий разглядывал серую стену, отделявшую его от женщины, ставшей вдруг невероятно притягательной и желанной. Получится ли удачно взобраться на нее… то есть, на стену, конечно же – для начала.

А потом он почувствовал, что Кромих задел его плечо. Чернокожий раб скалился во весь широкий рот и, подмигивал, мотая бритой головой куда-то в сторону:

– Господин… часть стены обрушена в дальнем углу, идем, я покажу тебе. Ты проберешься незаметно, схватишь ее и унесешь сюда. Я тебе помогу, отвлеку на себя других мужчин. Ты разрешишь мне кого-нибудь покалечить сегодня?

Консул улыбнулся и ответил одобрительным хлопком по гладкой спине.

– Веди скорее!

Кромих давно жил в Риме и однажды был тяжело ранен во время гладиаторских состязаний, когда ему пришлось противостоять сразу трем бородатым бойцам и одной пантере, которую едва удерживали на цепях двое надсмотрщиков.

Гай Марий в то время еще был трибуном, но уже сидел рядом с Публием Котта, распорядителем тогдашних празднеств. Гай был впечатлен невероятным мужеством, с которым умирающий гигант из Нубии сражался против превосходящих его численностью соперников.

– Прикажи остановить травлю. Я заберу этого человека себе.

Игры удались на славу, Публий был в хорошем настроении, народ превозносил его до небес за недавний триумф и нынешнюю щедрость. Окровавленного Кромиха в тот же вечер доставили в казармы, где его осмотрел лекарь. Через две недели у Каррона появился преданный телохранитель, готовый без раздумий отдать жизнь за хозяина, спасшего ему жизнь одной короткой просьбой.

* * *

Консул без помех оказался на стороне соседа и осторожно раздвинул заросли плюща, чтобы пробраться через заслон можжевельника к тому месту, откуда доносился голос Наталии. А та беззаботно продолжала петь, меняя интонации и мотивы:

– Ледяной горою айсберг из тумана вырастает,
И несет его теченье по бескрайним по морям…

– Без меня тебе, любимый мой, земля мала – как остров,
Без меня тебе, любимый мой, лететь с одним крылом… ла-ла… ла-ла…

Наталия качалась в веревочном гамаке, бесстыже задрав кверху обнаженные ноги и свесив голову так, что распущенные волосы почти касались земли. Она смеялась и стонала, раскинув руки в стороны, бормотала всякие странные слова, а потом хныкала, словно обиженный ребенок.

Жгучее желание владеть этой женщиной обожгло Гая, словно прикосновение раскаленного меча, когда во время одного из походов ему пришлось прижигать рваную рану близ паха.

«Никому не уступлю! Наталия будет моей, но как же при этом не уронить свою гордость и не оказаться осмеянным, ведь я избегал присутствия женщин в доме, открыто говорил, что ни одну из них не назову любимой, ибо любви нет более для меня… Как мне взять удивительную чужестранку без единого асса в кармане, подругу опального поэта… Кто поверит, что я не околдован северной сиреной?»

Гай Марий решительно подошел ближе, и Наталия широко раскрыла глаза, наконец, заметив его. А потом сделала неловкое движение, пытаясь натянуть тунику на голые колени, – гамак качнулся и "сирена" полетела на землю, зацепившись ступней за веревочную петлю своего подвесного ложа.

Консул бросился вперед, понимая, что сильно удариться она не могла, однако его помощь пришлась очень кстати. Гай Марий мгновенно освободил ножку из плена коварного гамака и опустился на колени рядом с расстроенной соседкой.

– Больно?

– Нет, просто стыдно, что ты это видел.

– Твои голые ноги разглядывал старый раб Клодия! – еле сдерживая ярость, шипел Каррон. – И пускал слюни… Почему ты позволяешь ему смотреть на тебя?

К некоторому удивлению консула, Наталия засмеялась, потирая ушибленный локоть.

– Бедняга Мапроник! Я его не стыжусь, все равно ему больше нравятся черненькие грудастые красотки. А мне нравишься ты, Гай… с первого взгляда, римлянин.

– Да-а? Хм…

И больше Гай не смог ничего сказать, потому что она вдруг обвила руками его шею и закрыла рот поцелуем. А потом уверенно забралась к нему на колени, прижалась всем телом и продолжала целовать так самозабвенно и отчаянно, что консул тотчас сдал всю свою оборону.

Прошлое и будущее исчезли, осталось только настоящее и все оно заключалось в женском теле, готовым открыть перед ним врата в Элизиум. Гай был готов взять ее немедленно, прямо здесь на земле, кажется, Наталия была не против. Им не было дела до рабов, которые могли наблюдать за этой сценой, весь мир перестал существовать, осталось лишь желание наполниться друг другом и стать хоть на миг одним целым душой и телом.

– Господин… здесь чужие.

Гай с трудом оторвался от Наталии, все еще горячо обнимавшей его, и перевел вопросительный взгляд на Кромиха. Вытаращив глаза, раб растерянно указывал рукой в сторону дома. Два незнакомца грубо разговаривали с раскрасневшимся Клодием. Тот волосы готов был рвать на голове, до того был расстроен.

– Что там случилось? – хрипло спросил Каррон, поднимаясь с земли вместе со своей спутницей.

Наталия тоже обернулась, и, подарив Гаю последний поцелуй, медленно отстранилась. Неподалеку явно назревала ссора – следовало вмешаться, да и заниматься любовью в данный момент было не совсем прилично и удобно.

– Клодий, кто эти люди? Что им нужно от тебя?

Поэт бросил на Наталию потухший взгляд и еле слышно пробормотал:

– Мне конец, я полностью разорен. Нечем уплатить долг и набежали большие проценты. Я ничего не смыслю в расчетах Корда, но если завтра до полудня не внесу пять тысяч сестерциев, – мой дом заберут.

Гай Марий тотчас нахмурился, обратившись к ростовщикам суровым тоном:

– Чьи интересы вы представляете?

– Мое имя Кремуций Корд, консул Каррон. Я просто адвокат.

Высокий мужчина неопределенного возраста низко поклонился, пряча плутоватые глаза. Гай Марий гордо вскинул подбородок, принимая решение.

– Идемте в мой дом, там и поговорим обо всех делах Клодия. Я его сосед и потому хочу досконально разобраться в непростой ситуации.

– Гай, разве ты уже уходишь? А что же делать мне…

– Увидимся позже. Я за тобой пришлю.

* * *

Наталия


Я была растеряна и подавлена. Он собирается сбежать от меня с каким-то римским адвокатом? Нашел уважительную причину покинуть поле боя… Тоже мне – великий полководец!

Суровое лицо Гая Мария смягчила улыбка:

– Мы увидимся завтра, я вернусь за тобой, но ранее должен кое-что сделать. Ни о чем не беспокойся, я обо всем позабочусь. А пока же надо уладить еще один вопрос… Кромих, подойди!

– Да, господин! – отозвался чернокожий громила.

– Наталия, где сейчас твой фракиец? – неожиданно спросил Гай Марий.

– О-он ходит где-то, я, вообще за ним не слежу, я собираюсь его отпустить…

– Прекрасно! В таком случае, тебе не помешает еще один раб, раз уж нравятся живые подарки.

Глаза консула недобро блеснули.

– Кромих, ты остаешься здесь и будешь служить этой женщине до моих дальнейших распоряжений. Глаз с нее не спускай и не позволяй никому подойти к ней ближе, чем я сейчас.

– Гай Марий, ты издеваешься! – завопила я. – Да что же такое! Мне не нужны рабы, от старых бы даров отделаться благополучно.

– До завтра потерпишь, я предлагаю его тебе не насовсем, – ухмыльнулся Гай.

– Но я не хочу!

– Доброй ночи, Наталия!

– Гай, подожди, я иду с тобой!

– Я же сказал, мы увидимся завтра! Так и будет. Женщина, будь терпелива… эта ночь и мне покажется годом. Но я хочу убедиться…

– Гай…

Ворота за нашими гостями закрылись, и я растерянно оглядела поникшего Клодия, встревоженного Элиава, унылого Мапроника и зевающего от скуки Кромиха. И что это сейчас было, хотела б я знать! Что за маневр… что за тактический ход…

Я – приличная русская девушка, откинув всякое смущение, кидаюсь на шею древнеримскому мужчине, а он говорит мне – до завтра! Вот же… вслух ругаться не хочется, а так бы я, конечно, высказалась. Пришлось выпустить пар на притихшего патрона:

– Клодий, ну ты-то чего хандришь? Гай нам поможет, он уговорит их дать отсрочку, так уже было не раз.

Мой благодетель тяжело опустился на скамеечку и закрыл лицо руками:

– Марк Децим положил глаз на мою маленькую усадьбу, он хочет открыть здесь производство шерстяной ткани, у него уже пять лавок в городе, нужна новая красильная мастерская. Децим – вольноотпущенник видного сенатора и его бывший любовник. С таким высоким покровителем можно смело вести дела и спорить даже с консулами.

– Все обойдется, вот увидишь! – утешала я друга. – Может, обратимся к Оливии? Завтра пойдем к ней вместе, а, Клодий? Я уверена, что ей тоже нелегко.

– Чепуха! Она и думать обо мне забыла. Я слышал, она теперь увлекается женщинами. Сидит дома, не устраивает пиры, к ней ходит только близкая подруга.

– Так я и думала, Оливия страдает! Клодий, иногда надо отодвинуть свою гордость в сторону, перешагнуть через обиду и еще раз, хотя бы еще один раз просто поговорить с человеком. Если он тебе, и правда, так нужен… Что толку вздыхать и маяться одному. Навести ее и выясни, что она о тебе думает, может, вдвоем вы быстрее найдете правильное решение. Лучшее для вас обоих. И даже пусть это будет разлука… Зато ты простишься с ней по-людски и попробуешь жить дальше. Ну, разве я не права?

– Не могу… я не могу к ней пойти, я мужчина и не должен так унижаться перед женщиной. Пусть она придет ко мне и тогда… тогда я буду целовать ей ноги.

– Вот ненормальный квирит! А может, все вы тут благородные страдальцы с ранимой душой на генетическом уровне. Недаром потом всякие картины напишут: "Клятва Горациев", "Муций Сцевола перед Порсеной"… Гай тоже такой, правда? Тоже хочет, чтобы я сама к нему пришла, да? Хорошо, я так и поступлю. О, как приятно быть женщиной!

Клодий прекратил хныкать и подозрительно уставился на меня, а я вдохновенно продолжила:

– С женщины совсем другой спрос. Мы можем делать все, что душе угодно, раз в глазах мужчин мы слабенькие и ничтожные, заведомо ниже по статусу. Нас не может унизить преклонение перед возлюбленным. Так уж заведено, что женщина должна падать на спину перед сильным самцом, а он еще подумает – покрыть ее сразу же или помешкать немного… покурить, повоевать… пообижаться.

Тьфу на вас! Только и думаете, как бы свое мужское достоинство не уронить, как бы чего про вас не подумали, не сравнили вас с бабами. Это же для вас самое больное! Шовинисты несчастные! Правильно я говорю, человек с африканского континента?

Кромих улыбался и одобрительно цокал языком. Интересно, он хоть что-то понял из моей гневной тирады? Надо будет его расспросить подробно, откуда он в Риме и как с Гаем познакомился. Интервью можно провести завтра с утра… Может, что полезное узнаю.

Все равно странно, зачем мне Гай подсунул чернокожего атлета? Ага, вот и второй "телохранитель" объявился, набегался по древнеримским шлюхам, удовлетворил все свои нужды, чего же глаза такие бешеные…

Дакос подходил к нам, словно голодный леопард к стаду овец. М-да… не ожидал увидеть здесь такого здоровенного «лабрадора».

– Кто этот человек? Что ему нужно? Откуда он?

Мне пришлось коротенько объяснить своему занудливому рабу, что Кромиха прислал сосед, потому что в окрестностях участились разбойные нападения на усадьбы благопристойных римских граждан. У Дакоса даже лицо перекосилось:

– У вас же есть я! Отошли назад этого урода, – негодовал уязвленный фракиец.

– Не груби! Он такой же человек, как и ты…

– Такой же? Ну, уж нет!

– Дакос, прекрати его доставать, я тебе приказываю, ты меня обещал слушаться в конце концов.

Несколько мгновений гладиатор пристально наблюдал за нубийцем, а потом перевел взгляд на мое лицо:

– А может быть, это твой новый подарок? Наталия, ответь прямо. Тебе прислала его Оливия?

Из мощной груди Дакоса вырвалось рычание, он едва ли не прыгнул вперед, одновременно отпихнув меня в сторону, но Кромих уже был на ногах и ответил столь же воинственным рыком:

– Презренный фракиец! Я вырву твою печень и сожру ее у тебя на глазах, пока она еще истекает кровью.

У меня началась икота. Я понятия не имела, как остановить надвигающееся побоище. Мужчины были одинаковой комплекции и прекрасно вооружены. Оба злы, отлично тренированы и смертельно опасны. Оба жаждали сражения. Совершенно неожиданно ситуацию спас… да-да, Элиав, я его за это мысленно обещала поцеловать в щеку, мальчишка будет рад.

И что же сделал наш образованный грек? Да самое невероятное, он подскочил к бойцам, повинуясь порыву пылкой юной души и залепетал умоляющим голосом:

– Подождите, подождите, пожалуйста, я сейчас все запишу! Еще мгновение, а не то я забуду! Прошу вас, еще пару фраз для моей трагедии. Корнелий Астепион обещал поставить пьесу в своем театре, если я добавлю сцену решающего поединка. Умоляю, всего несколько слов от чистого сердца…

Я не могла сдержаться, меня просто согнуло пополам от приступа гомерического хохота при виде того, как вытянулись лица свирепых мужчин. Они могли между делом голову оторвать Элиаву за дерзкую выходку, однако отчего-то замешкались и на мгновение потеряли боевой настрой. За кустами уже кудахтал Мапроник, а Клодий гримасничал, пряча усмешку. Бывшие гладиаторы растерянно смотрели на нас и не могли настроиться на борьбу.

Они привыкли к ужасу и восторгу в глазах зрителей, их не остановили бы вопли отчаяния и мольбы о мире, но вот насмешка… Колошматить друг друга на глазах у смеющейся публики, занятие, признаться, не очень почетное. Верно кто-то сказал, лучший бой тот, который не состоялся!

Вдоволь насмеявшись, я объявила о своем желании идти спать, благо уже начало смеркаться. Кажется, сегодня ночью у моей спальни будет почетный караул из двух ненавидящих друг друга мужчин. Оно и к лучшему!

По крайней мере, один из них точно не проберется ко мне в постель под покровом тьмы и не станет лить в мои уши сладкие речи, пока грубые сильные пальцы задирают край ночной туники. Оно и к лучшему… Завтра за мной придет Гай – тот, кто мне нужен, кого я желаю всей душой и всем телом. Надеюсь, этой ночью мне будут сниться добрые сны.

## Глава 14. Имена удовольствий

> …И когда на изумрудах Нила
> Месяц закачался и поблек,
> Бледная царица уронила
> Для него алеющий цветок.

> Н. Гумилев

С раннего утра мы почти всем домом отправились в город, оставив в усадьбе только старого Мапроника. Встречные прохожие разглядывали нас с любопытством. Справа от меня вышагивал могучий фракиец, а слева – чернокожий гигант из Нубии. Я казалась всем важной «птицей», раз охраняют такие солидные ребята. Клодий уныло тащился сзади, опираясь на руку Элиава, на эту невзрачную пару мало кто обращал внимание.

Близ Центрального форума Клодий свернул в портик, где размещались адвокатские конторы, и через некоторое время, уплатив пошлину, я подписала документ о том, что Дакос из Фракии является моим вольноотпущенником.

Словно гора свалилась с плеч, прощай ответственность и всякого рода соблазны. Наши дороги с бывшим гладиатором неминуемо должны разойтись. Однако сам Дакос считал иначе…

Не успели мы снова оказаться на улице, как он схватил меня за руку и горячо заговорил:

– Наталия, пойдем со мной! Я больше не раб, не гладиатор – «говорящее орудие убийства». У меня есть деньги, я сниму для тебя жилье на первые дни, а после мы вместе покинем город и найдем место получше.

– Лучше Рима? – Клодий был искренне удивлен, а Кромих недоверчиво блеснул белыми зубами, поглаживая рукоятку длинного ножа, заткнутого за широкий кожаный пояс.

Я смело посмотрела на Дакоса, начиная заранее заготовленную прощальную речь:

– Послушай… Я никогда не считала тебя «презренным рабом», но и не давала ложных надежд. Я скоро перейду в дом мужчины, которого люблю. «Хотя бы в гостях побываю…» Да, он – римлянин! И он не беден, но я люблю его не за личные термы, а… не знаю, даже за что и не хочу это обсуждать.

У Дакоса губы сжались и щеки покраснели, тогда я заговорила быстрее:

– Желаю тебе добра, ты сам знаешь, я сделала для тебя все, что считала правильным. У тебя есть повод быть мне благодарным, разве не так? И я не хочу, чтобы ты преследовал меня, караулил у ворот дома или как-то иначе искал встреч. Теперь ты свободен! Можешь вернуться на родину, можешь остаться в городе…

Дакос пристально смотрел на меня горящими глазами, по суровому лицу пробежала нервная судорога:

– Что ж… если так… Ты решила мою судьбу, Наталия, вынужден подчиниться твоей воле. Не думаю, что это наша последняя встреча. Я попросил тебя у Богов и когда-нибудь они мне ответят. Я терпелив. А теперь прощай, я знаю, куда мне идти, раз уж я один, а о тебе есть кому позаботиться. Клянусь, что досаждать тебе не стану.

Признаться, я была немало удивлена его спокойной реакции на мои слова, поскольку ожидала бурного протеста, вплоть до потасовки с Кромихом. Но этого, к счастью, не произошло. Дакос опустился на колено и церемонно поцеловал край моего одеяния, а потом быстро вскочил на ноги, и даже не взглянув на меня в последний раз, удалился широкими шагами, скрывшись в тень соседнего портика.

Слова Дакоса о нашей возможной встрече в будущем меня озадачили и даже насторожили. Но я не оракул и не могла тогда знать, насколько драматично вновь пересекутся наши пути. Сейчас на уме были другие заботы.

– Может, навестим Оливию? Самое время…

Клодий отрицательно покачал головой, а потом высказал пожелание купить еды на оставшиеся средства и устроить пир всем горестям на зло. Мне тотчас пришла в голову одна интересная идея, почему бы не написать Оливии письмо, где в завуалированном виде рассказать о нашем бедственном положении и ненавязчиво попросить дружеской помощи.

Богатой матроне ничего не стоит одолжить пять тысяч сестерциев… на неопределенный срок. Мы заглянули в ближайшую таверну, нагрузили Элиава провизией и вернулись домой. Я искренне рассчитывала увидеть Гая или кого-то из его слуг с посланием для меня, но вместо этого нас ожидал неприятный сюрприз.

Незнакомый молодой мужчина в белой душистой тоге заявил, что ввиду просьбы одного влиятельного лица срок уплаты процентов с долга продлен Клодию до вечера. А ближе к заходу солнца сюда прибудут рабочие нового хозяина, конечно, если деньги мы так и не найдем. Для меня это был удар!

Я считала, что Гай как-то уладит этот вопрос, он же что-то такое обещал мне при расставании. Эх, видимо, консула отпугнул мой страстный напор, и он просто-напросто от меня отделался. Клодий совсем сник, и я чуть ли не силой усадила его за столик, заставив писать письмо благородной Оливии.

Тут еще выяснилось, что за неделю Клодий не сочинил ни одного приличного стихотворения и совершенно не может подобрать красивые слова ради своей ветреной Богини. Мне пришлось прибегать к собственной памяти.

Да простит меня дух Николая Степановича, но римского рифмоплета надо было срочно выручать. В итоге я продиктовала Клодию текст стихотворения «Жестокой» русского поэта Гумилева:

«Пленительная, злая, неужели
Для вас смешно святое слово: друг?
Вам хочется на вашем лунном теле
Следить касанья только женских рук,
Любовь мужчины – пламень Прометея
И требует и, требуя, дарит,
Пред ней душа, волнуясь и слабея,
Как красный куст горит и говорит:

"Я вас люблю, забудьте сны!" – в молчаньи
Она, чуть дрогнув, веки подняла,
И я услышал звонких лир бряцанье
И громовые клёкоты орла.

– Написал? Прекрасно, а теперь добавь, что сегодня на закате солнца ты примешь яд цикуты, поскольку жизнь твоя стала бессмысленной в разлуке с Музой и родными пенатами, которые у тебя, кстати, скоро отберут.

– Подобное поведение не достойно мужчины… Я не буду взывать к ее жалости! – взбунтовался ретивый дядюшка.

– Скорее к совести самолюбивой матроны, – спокойно заметила я. – Надо же – поиграла с человеком и забыла, так дело не пойдет. А достойно мужчины сидеть и бесконечно ныть о своей жалкой доле? Борись! Хотя бы с помощью хитрости, ты же ни о чем не просишь любимую женщину, ты просто ставишь ее в известность о своих планах элегантно проститься с жизнью. Только и всего.

– Она посмеется надо мной! – стонал дядя Кло, разрывая на себе и без того ветхую одежду.

И почему патриции стыдятся играть на сцене, из Скавра вышел бы отличный Пьеро.

– Дорогой Клодий! Торжественно обещаю, если Гай прогонит меня, я приму яд вместе с тобой и пусть нас погребут вместе под ближайшей оливой. Остатки вина завещаем Мапронику, а письменные принадлежности заберет на память Элиав.

– Но… но, я же не собираюсь принимать яд. Что ты говоришь, Наталия! – лепетал поэт, поглядывая на меня уже с некоторым опасением.

– Я ведь сказала «если»…

Мы быстренько покормили Элиава и отправили его отнести письмо в дом Оливии Котта. Так, теперь настала моя очередь выяснять отношения. Я умылась, переоделась в чистую паллу, глотнула вина для пущей храбрости и решительно направилась в сторону той самой дыры в стене, что вела на участок консула. Чернокожий Кромих не отставал, кажется, он и сам успел соскучиться по хозяину. Мы без помех миновали заросли олеандров и подошли к богатому дому.

Уже знакомый мне Артик вежливо объяснил, что господин принимает ванну в дальних покоях, и я настояла, чтобы меня отвели прямо туда. Нечего церемониться, Гай обещал прийти за мной, пусть держит слово! Ну, не отличаются эт-русские девушки терпением и смирением, могут при желании все необходимое взять сами, лишь бы не мешали.

Вышедший нам навстречу пожилой раб, вытирая испарину со лба, сообщил, что «высокочтимый господин» уже покинул кальдарий – горячее помещение и даже успел побывать в личной сауне, а теперь находится в теплом зале, где ему делают массаж. Вот-вот, туда-то мне и надо! Тепленького возьму, расслабленного и разморенного…

Я тихонько прошла в затемненную комнату с полукруглыми сводами, посередине которой располагались два широких стола. На одном из них лежали бронзовые скребки и чашки, глиняные кувшинчики и стеклянные баночки, видимо с благовониями и душистыми маслами для растираний. А на соседнем столе отдыхал обнаженный мужчина, едва прикрытый куском материи.

Здоровенный смуглый «массажист» вытирал руки полотенцем, хмуро поглядывая на меня, и я приложила палец к губам, одновременно подмигнув рабу. Кажется, тот понял мой игривый настрой и широко улыбнулся.

Затаив дыхание, я подкралась к Гаю, благо он лежал отвернувшись к противоположной стене и, вероятно, давно уже дремал. Сердце мое трепетало, а ноги дрожали, но я знала, что не выйду из комнаты, не получив этого мужчину. Сегодня день моего триумфа, сегодня я овладею гордым консулом, ну… или позволю ему овладеть мной, впрочем, какая разница в данной ситуации. Можно менять слова и позы, лишь бы все вело к совместному удовольствию. Сегодня мое удовольствие будет носить имя – Гай Марий.

Сейчас я стояла у самого ложа и, затаив дыхание, рассматривала мужчину, лежащего передо мной на животе, раскинув руки. Раб подал склянку, но перед этим поднес ее к лицу и зажмурился, глубоко вдыхая… И вскоре я убедилась, что невзрачная масса источала приятный аромат мелиссы и еще чего-то терпкого, восточного. Понятно, что от меня требуется.

Скинув сандалии, я осторожно взобралась на край стола, и зачерпнув немного маслянистого бальзама, провела влажной рукой по спине Гая. Он вздрогнул и повел плечами. Тогда я уверенно вымазала обе свои руки пахучей смесью, откинула с консула ненужную тряпку и начала легонько массировать его поясницу и крепкие полушария ягодиц. Мне показалось, что тело Гая напряглось, а потом он медленно приподнял голову и повернулся ко мне. Наши глаза встретились, пришлось заговорить первой:

– Ты шел ко мне так долго, что я собралась навстречу.

– Ты не умеешь ждать?

– Если можно самой поторопить события, я это делаю.

– Продолжай… – благосклонно позволил он и как ни в чем не бывало растянулся на ложе, уронив голову на руки, сложенные перед лицом.

Я даже немного запыхалась, усердно втирая в его тело пахучий состав, я невероятно старалась. Разминала сильные плечи, шею, спускалась ниже по позвоночнику, вспоминая все, что слышала и видела о приемах массажа. Кажется, Гай оставался доволен, я видела краешек его улыбки на раскрасневшемся лице с полуприкрытыми веками.

Потом я занялась его талией и ягодицами, перешла на ноги. Еще чуть-чуть и меня охватит возмущение. Я что, пришла сюда работать в поте лица? Так можно устать до бесчувствия, я же не профессиональная массажистка, а этот любитель бани не собирается ни малейших усилий прикладывать в мой адрес, лежит себе, как древнеримское бревно и даже не шевелится. Разозлившись, я звонко шлепнула его ниже пояса и тут же повторила свой грубоватый жест, удвоив его силу.

И вот тогда-то, не скрывая блаженной улыбки, Гай Марий перевернулся на спину, продемонстрировав мне полнейший эффект моих усилий. Да уж… было на что посмотреть. Очевидно, что мои труды не прошли даром. Вот только, если Гай рассчитывает, что я запрыгну на него сверху и все сделаю сама, он глубоко ошибается.

Я и так изрядно утомилась, массируя его мускулистое тело и сама не против полежать, расслабившись, пока надо мной склоняется прилежный работник. Правда, на некоторые подвиги силы у меня еще остались… Очень уж соблазнительное зрелище!

Я повернулась к рабу, что все еще стоял рядом, продолжая ухмыляться. Похоже, он от души любовался моими действиями, хотя я скорее гладила и возбуждала его хозяина, чем проводила реальный массаж. Я махнула рукой в сторону двери, давая знак, что желаю остаться с консулом наедине. Меня сразу поняли, и едва раб скрылся за дверью, как я тут же избавилась от своей одежды, серьезно глядя в расширившиеся зрачки Гая.

А после чего прилегла рядышком на просторном столе и начала забавляться. Пусть себе и дальше бездействует солдафон, а я свое не упущу! Как же мне нравилось это занятие… Я без малейшего смущения трогала его, играла с напряженными сосками, целовала твердую, словно стальную грудь, водила руками по рельефным кубикам пресса.

Потом легла головой на его живот и занялась самым интересным. Он был такой красивый и послушный. Такой трепещущий в моих теплых руках… Я не удержалась и лизнула обнажившуюся головку, прошлась языком по всей длине, одновременно сжимая руками все, что ниже. Гай застонал, положив тяжелую руку мне на плечо. А потом вдруг стремительно поднялся и уложил меня навзничь, нависая сверху.

Я даже успела немного испугаться, – у него было сосредоточенное, почти злое лицо. Он коленом развел мои бедра и немедленно вошел в меня, благо я уже изнемогала от желания чувствовать между ног то, что сейчас только держала во рту. Это было по настоящему здорово – я вскрикнула и задрожала, прижимаясь ближе, сжала его из всех сил внутри и снаружи руками. Мой! Вот теперь действительно – мой.

Он двигался резкими, грубоватыми толчками, тяжело дыша и стискивая мои предплечья так, что завтра точно проявятся синяки. Но меня не слишком беспокоил завтрашний день, я блаженствовала сейчас и здесь.

– Гай Марий – ты просто чудо!

Он меня поцеловал. Наконец-то догадался поцеловать меня прямо в губы и, кажется, это заставило его тотчас разделить мой восторг. Гай со стоном придавил меня к импровизированной постели, но я не думала протестовать. Даже чувствовать тяжесть его тела было моей наградой.

– В этой жизни есть удовольствие для меня, и оно носит твое имя – Гай Марий Каррон.

Он немного помедлил, переводя дыхание, а потом хрипловато прошептал:

– А мое удовольствие – ты, Наталия.

– Я согласна. И все же ты очень тяжелый…

– Прости.

Лукаво улыбаясь, он тихо целовал мое лицо.

– Ты пришла за этим?

– Я пришла объявить о своей полной и досрочной капитуляции. Сдаюсь тебе без решающего сражения. Владей разумно! Я полностью в твоей власти.

– Почему же ты пришла именно сегодня?

Он словно хотел услышать от меня какой-то пароль, что развеял бы его сомнения. Я задумалась и решила говорить на понятном ему языке:

– Знаешь, Гай, я бы, конечно, выдержала и долгую осаду, но какой смысл… Я давно решила, что буду принадлежать только тебе, фельдмаршал.

– Что означает это слово?

– Военачальник на моей Родине.

– Откуда же ты? Или не хочешь говорить? Скучаешь о своем прежнем доме? До него можно добраться морем, если выйти на корабле из Остии?

Никогда прежде Гай не интересовался так моим прошлым, я поняла, что он искренне хотел помочь мне, желая узнать лучше, откуда я появилась в Риме. Но его слова разбудили и другие воспоминания. Я тут получаю радости жизни, а Клодий мучается, собирая фолианты в корзину и прощаясь с жилищем родителей.

– Нам очень нужна твоя помощь! Если Клодий не найдет деньги, у него заберут дом.

– Так ты явилась ко мне за деньгами?

Меня будто ударили. Вот так прямо спрашивать очевидное… Я отодвинулась от него и теперь смотрела удивленно, пытаясь угадать истинное настроение.

– Да, нам нужны деньги. Я и об этом хотела с тобой поговорить. Кроме всего остального…

– А если я откажусь тебе помочь, кому еще ты себя предложишь? – сухо заметил он.

– Значит, вот как ты думаешь про меня! По-твоему, я буду бегать по городу, задрав подол, и умоляя каждого богача взять меня за пять тысяч сестерциев?

– Почему именно пять? – настороженно спросил Гай.

– Столько требуется для отсрочки нашего выселения. Хотя, это вряд ли спасет…

– Ха…

Я была вне себя от обиды и злости, когда он засмеялся, хитро прищурившись.

– Так куда ты пойдешь дальше, если я скажу, что не дам и асса за вашу развалюху?

– Куда я пойду? Хорошо! Я скажу тебе, куда я пойду! Если Оливия тоже откажется нам помочь, то мы с Клодием решили выпить яд. Он бездарный поэт. Я – неудачливая путешественница во времени, ничего доброго нас не ждет в мрачном мире, где все построено на деньгах и наживе. Дакоса я сегодня отпустила, Элиав решил умереть с нами, он не хочет попадать в гарем к богатенькому извращенцу, Мапроник пристроится куда-нибудь, этот лысый сатир точно не пропадет.

– Ты даже о рабах своих побеспокоилась, а я-то как без тебя…

Я даже не обратила внимание на то, как резко изменилось выражение лица Гая после моих слов, так была погружена в разыгрывание трагедии, якобы нас всех ожидавшей. На глаза невольно набежали слезы, я чисто по женски расчувствовалась, жалея сама себя и своего приятеля-поэта.

В помещение заглянул раб и мне пришлось спрятаться за широкую спину консула, чтоб не светить нагим телом.

– Господин! Вас очень желает видеть благородная Оливия Котта.

– Что еще за новости?

Я тотчас стиснула руки вокруг его шеи, будто желая задушить в порыве ревности:

– Значит, вот как, к тебе Оливия ходит? А ты врал, что не пускаешь женщин, притворялся отшельником.

– Оливия никогда не переступала порог моего дома, – оправдывался Гай. – Я не представляю, что могло заставить ее прийти. Следует скорее это узнать.

Он отвел мои руки и подошел к соседнему столу, собираясь надеть тунику. Мне пришлось последовать его примеру, хотя с гораздо большим удовольствием я бы продолжила любовные игры. Воистину, делу – время, потехе… одиннадцать минут.

Скоро мы вместе появились в атриуме, и я едва сдержала разочарованное восклицание, увидев, как изменилась Оливия. На ее щеках не было и следов краски, матрона выглядела постаревшей и подурневшей. Волосы были собраны небрежно, словно укладывались в большой спешке, шелковая одежда растрепана.

Ввалившиеся глаза лихорадочно блестели на бледном, изможденном лице, когда римлянка обратилась к Гаю:

– Уступи мне его дом! Я дам тебе любые деньги, сколько пожелаешь, я согласна на все, только уступи…

– О чем ты говоришь, женщина? – притворно изумился консул.

Я подбежала к Оливии и едва успела ее поддержать, она почти упала на колени. На подмогу тут же кинулся ее раб, до того держащий на плече увесистый мешок, видимо, полный монет.

– Что случилась? Ты не здорова?

Но матрона словно не слышала мой вопрос, продолжая умолять консула:

– Гай, заклинаю тебя, продай мне его дом. Мне только что рассказали о сделке. Я опоздала.

Я вопросительно и строго посмотрела на консула:

– И что ты молчишь? Она же страдает!

Гай только развел руками и плечами пожал:

– А что я могу сделать? Дом Клодия я еще утром оформил на твое имя, заплатил все долги и неустойку. Оливия, ты меня слышишь? Дом принадлежит Наталии, она теперь там хозяйка. Хотя… если согласится стать моей женой, я буду иметь полное право распоряжаться ее имуществом.

Я разинула рот и тут же прикрыла его рукой, я ушам своим не могла поверить. Неужели, это правда? Или только сладкий сон… Гай собирается на мне жениться? Воистину, воды Тибра побегут вспять!

На какое-то время в просторной комнате установилась тишина, нарушаемая негромким журчанием фонтанчика. Я наконец отвела взгляд от синевы консульских очей и обратилась к Оливии, которая в плачевном состоянии присела на низенькую скамеечку, заботливо подставленную слугами.

– Гай, ты не шутишь? Ты, правда, купил для меня дом Клодия?

– Все верно.

– И он теперь мой? Удивительно! А его рабы?

– И дом и все имущество поэта, живое и неживое – все принадлежит тебе.

Я была так взбудоражена этой новостью, что даже простила Гаю пренебрежительное отношение к Элиаву и… ну, о Мапронике я и сама была невысокого мнения, – сластолюбивый хитрец, что вечно притворяется немощным, но стоит хозяевам удалиться, откуда только берется прыть.

– Наталия, продай мне его дом! – обратилась теперь уже ко мне измученная матрона. Неужели это наше письмо так подействовало.

Я осмелилась дать совет.

– Ты все испортишь такой покупкой, Оливия, беда прошла стороной, а дом теперь – наш общий, мой и Клодия, мы будем владеть им вместе. «Какое это все же приятное чувство – владеть собственным домом!»

– Но как мне ему помочь?

– Лучше пойди и поговори, если он еще жив, конечно… Клодий тебя ждет. Только о тебе и говорит, но ведь он – гордый мужчина, ему трудно сделать первый шаг. Оливия, он тебя любит и будет рад даже дружескому участию. Если еще не поздно…

Не дослушав, вдовушка рысью покинула нашу комнату, а я крикнула вдогонку:

– Передай дяде, что никто не превратит его Царство Муз в красильню! А я приду позже и мы разделим отметим эту новость как подобает.

– Никуда ты не пойдешь!

Гай поднял меня на руки и понес в совсем другой коридор, а не тот, откуда мы вышли в залу.

– Что ты задумал? Куда ты меня тащишь, мужчина?

– Я буду любить тебя, пока не попросишь пощады.

– Это кто еще попросит, надо разобраться. Уверена, ты сдашься первым…

– Как знать… впрочем, если ты снова разомнешь мои ноги, я восстану даже из пепла.

– Я видела у тебя шрам на бедре – это память о прошлом походе? Разве консула не должны хорошо охранять, как же тебя могли ранить?

– В меня попала стрела. Рана была очень тяжелой, я едва выжил. Но все позади…

– Гай, спасибо… ты самый добрый, самый лучший…

– Думаешь, я просто так подарил тебе этот дом? Наивное дитя!

– Я буду расплачиваться с тобой до конца жизни?

– Именно так!

Вскоре мы оказались в комнате, что по всему облику служила спальней консула. Простая холостяцкая обстановка, минимум предметов и никаких следов роскоши. Гай опустил меня на ложе и прилег рядом:

– Моя царица.

«Кажется, из богинь меня несколько понизили…»

Что это? Вдруг неприятно задело воспоминание о Дакосе. Уж о нем-то сейчас и вовсе не следовало думать. Все мои мечты воплотились в жизнь. Рядом любимый мужчина, у меня теперь есть в Риме своя небольшая усадьба и даже (ого!) собственных раба, а еще, если я не ослышалась, некий полководец собирался предложить мне руку и сердце, но торопить события не стоит. Тем более, есть чем заняться.

Мы долго и сладко целовались. Оливия напрасно называла Гая Мария грубым солдафоном. Он оказался щедр и на предварительные ласки. Правда, после моих подсказок, чего уж скрывать. Но я ненавязчиво укладывала руки Гая именно туда, где бы мне хотелось их ощущать. И он мгновенно перехватывал инициативу. А потом велел мне встать на четвереньки, заявив, что это его любимая поза «львицы». Название мне понравилось. Исполнение тоже. Непременно попрошу повторить на бис.

А потом вы вернулись в личную «баньку» Каррона, где я полностью оценила преимущества всех трех отделений римской термы: тепидарий – теплое помещение, кальдарий – горячее, лаконик – аналог сауны и, наконец, фригидарий – местечко, где можно взбодриться, нырнув в маленький прохладный бассейн.

Приближался вечер, уставшие и разнеженные от обилия любви и водных процедур, мы наслаждались прекрасным ужином в триклинии. Все было превосходного качества – и устрицы, которые Гай учил меня открывать правильно, и маринованные осьминоги, и фаршированные улитки… Кажется, все это изобилие приготовлено в мою честь.

– Гай, а где же простая солдатская пища?

Он указал мне на блюдо со свиными котлетами и нашпигованные грецким орехом свиные ножки в окружении пряных трав. У меня рот наполнился слюной.

– Гай, я тоже котлеты буду и вон ту яичницу, а еще спаржа, да? Странная она тут у вас – тощая… Мне деликатесов не надо, я скромная царица, так и знай.

Также было подано отличное вино, кажется, на сей раз цекубское, его принесли в высокой амфоре с длинным горлышком и удлиненными изящными ручками. И я уже не помнила, как снова оказалось в постели, совершенно раздетая и благосклонно принимающая новые ласки моего господина.

Мы так и договорились, что я теперь до конца своих дней буду служить удовольствию Гая Мария за его благородный и щедрый поступок. Впрочем, служить с немалой выгодой для себя, естественно.

– Наталия Русса, ты станешь моей женой?

– Да, Гай Марий Каррон, я согласна. Ведь я тебя люблю, мой генерал! А теперь можно чуть-чуть поспать? Завтра я буду любить тебя еще больше, правда… ах… глаза сами закрываются.

– Спи, моя львица, теперь я всегда буду рядом.

## Глава 15. Изменчивы объятия Фортуны

> Воздух над нами чист и звонок,
> В житницу вол отвез зерно,
> Отданный повару, пал ягненок,
> В медных ковшах играет вино.
> Что же тоска нам сердце гложет,
> Что мы пытаем бытие?
> Лучшая девушка дать не может
> Больше того, что есть у нее…

> Н. Гумилев

Наступили благодатные дни. Первое время мы с Гаем не расставались более чем на полчаса, нам нравилось быть вместе, даже просто молчать и лежать рядышком, отдыхая от ласки. В телесной любви мы перепробовали все, что нравилось нам обоим, узнали друг друга полностью – и это было нам по душе.

Мы вместе спали, вместе купались и садились за стол, гуляли во дворе, и даже когда Гай тренировался с Кромихом, я сидела где-то поблизости, искоса поглядывая на мужчин.

Отлично понимая, что ведутся лишь игровые бои, я все равно волновалась за своего «генерала». Кромих был великолепен и, сказать по секрету, мне кажется, в реальном бою он мог Гая одолеть, недаром год назад считался одним из лучших гладиаторов Рима. Разве что Дакос сравнился бы с ним…

Мысли о бывшем рабе ни с того ни с сего порой забредали в голову, хотя я усердно их отгоняла. Иногда начинало казаться, что фракиец напустил на меня какие-то «шаманские» чары, чтобы "добрая госпожа" не забывала его, но я легко отвлекалась на разные сюрпризы и подарки консула. А их было немало…

У меня появилась своя комната и в личном распоряжении была рабыня Аннея. Уже через пять минут после знакомства я поинтересовалась, не домогался ли ее хозяин, но получила отрицательный ответ, который меня порадовал и успокоил.

Из дома Клодия принесли кое-какие старые вещи, особенно я настояла на своих папирусных записях, решила продолжать путевые заметки даже будучи в ранге консульской супруги, надеюсь, впереди еще много интересного.

Оказалось, что с финансами у Гая все в порядке, и он даже не знает, на что тратиться, так как привык к простой походной жизни. Я решила помочь ему в этом сложном вопросе и заверила, что деньги могут очень украсить нашу жизнь: преобразовать жилище, разнообразить садовый ландшафт, усладить взоры мужчины нарядами и украшениями на теле возлюбленной. Так, у меня прибавилось красивой одежды лучшего качества из хлопка, шелка, льна и тончайшей шерсти.

Гай распорядился выдать мне увесистый кошелек на разнообразные женские нужды. Я округлила глаза, обнаружив, что в нем не пригоршни мелких ассов и денариев, а полновесные сестерции и золотые ауреусы.

Да продлит Юпитер годы щедрых мужчин!

Да будут они почивать на лаврах, окруженные лаской и уважением благодарных женщин!

Ave!

Ближе к вечеру второго дня, через дыру в заборе мы посетили усадьбу Клодия или точнее, уже мою усадьбу. Такой способ оказаться на территории моего нового владения Гай признал почти неприличным, мол, хозяйке не подобает лазить по кустам, но я решила вопрос в пользу быстроты попадания в нужное место.

И, кстати, напомнила консулу, что именно таким образом он когда-то подкрался ко мне поближе, тогда я свалилась с гамака и почти отдалась гостю прямо на земле. Мы вспомнили тот забавный момент и вдоволь посмеялись, а потом Гай прижал меня к стволу дерева и закрыл рот поцелуем, а я безо всякого смущения удостоверилась, что его «гладиус» снова готов к бою…

Мне никогда прежде не приходилось заниматься любовью в положении стоя лицом к мужчине, это было весьма необычно. Я смотрела в потемневшие глаза Гая и чувствовала его внутри, пока волны удовольствия не накрыли нас обоих.

Кажется, старый плут Мапроник за нами подглядывал, потому что слишком шустро выскочил нам навстречу, когда мы подошли к дому, и очень уж спешил угодить. А-а-а… ведь я же теперь его новая госпожа! Вот в чем причина такой бесподобной прыти!

Мапроник рассказал, что Оливия забрала Клодия к себе, – они уехали в ее паланкине весьма довольные друг другом. Я искренне порадовалась, наконец-то Фортуна улыбнулась и поэту. Лишь бы не прозевал вновь свое счастье, пусть только на сей раз оно продлиться подольше, если уж этой паре не суждено быть вместе до конца дней своих.

Я гуляла по своему дворику, замирая от восторга: «Мое, это все теперь мое, благодаря Гаю! Никто не выгонит нас с поэтом с чудесной древнеримской усадьбы, только вот, на что бы мы жили, не возьми нас под свою опеку консул Каррон и Оливия Котта…» Получается, без друзей и покровителей в любую эпоху не обойтись.

Если в мое современное время женщина могла получить образование и работу, сама себя худо-бедно обеспечивать, то здесь я могу только на благосклонность мужа рассчитывать, а непрактичный рассеянный Клодий волей – неволей зависит от настроения взбалмошной немолодой женщины, у которой находится на содержании.

Я чуточку загрустила от таких дум, но решила не уступать печали и помечтать, как украшу домик, разведу прелестный сад с розами, велю построить качели и… детскую площадку. У нас с Гаем обязательно будут дети, он сказал, что в обрадуется такой новости, потому как давно уже готов стать отцом. И я полностью разделяю его убеждения.

Так проходили дни…

* * *

За две недели я привыкла просыпаться рядом с Гаем, но сегодня пришедшая на мой зов Аннея сообщила, что консул рано уехал в город по важным делам. Я, конечно, понимала, что Гай не может взять отпуск надолго, но сбегать от меня вот так, даже не разбудив… Очень странно.

Я бы его проводила, правда, блинчики самой печь не обязательно, в доме хватает слуг, но просто поцеловать любимого мужчину перед уходом на работу мне хотелось.

До обеда я пыталась найти себе занятие в комнатах и во дворе, растормошила Артика на интервью и тщательно переписала парочку прошлых текстов. Гай не возвращался… Тогда я заскучала и решила отправиться в город, жаль, Кромиха консул забрал с собой, с чернокожим великаном всегда можно запросто перекинуться парой слов.

Несмотря на то, что Игар – распорядитель дома, предлагал мне лектику, то есть легкий портшез-паланкин, который должны были нести четверо дюжих сарматов, я решила прогуляться пешком. Взяла с собой Элиава за компанию и двух человек охраны, навязанных тем же Игаром. А еще при мне был мешочек с деньгами, и я весело расписывала молодому греку, что на сей раз ни в чем не буду себе отказывать.

Мы заглядывали во все лавочки по пути и теперь-то нас встречали, как дорогих гостей. Мой внешний вид и солидная охрана, гордо шагающая по пятам, свидетельствовали о том, что я вполне знатная и состоятельная матрона. У меня не хватило бы рук, чтобы нести все покупки, но к счастью, со мной были двое рослых мужчин, причем один бывший легионер Гая, «списанный из армии» после тяжелого ранения. Его имя было Кассий.

Я накупила всяческих индийских благовоний и ароматных смесей из Греции. Основой для их приготовления служило оливковое масло с добавлением растительных вытяжек: розы, шалфея, ириса, можжевельника и магнолии. Хочу продолжать эксперименты с массажем – очень уж они полюбились моему консулу.

Также я выбрала несколько кусков муслина и шелка благородных оттенков, из них мне сошьют новые паллы – домашние платья. Хорошо бы еще обновить выходной гардероб образцами моды двадцать первого века и в таком виде показаться у Оливии, вот удивится местный бомонд. А также я приобрела украшения для волос, зеркала и гребни, разнообразные дамские безделушки…

Потом мы отдыхали на Центральном Форуме, рассеянно прислушивались к разговорам в толпе, окружавшей эмоционального оратора. Люди все прибывали, их лица становились сердитыми и даже испуганными по мере того, как они обменивались репликами между собой.

– О чем они там спорят, Элиав? – лениво спросила я, любуясь рострумом ближайшей колонны.

Юноша возвратился с тревожными новостями:

– Восстание рабов охватило Сицилию и часть Кампаньи. Сенат негодует, ведь Плавту не удалось остановить мятежников, – две манипулы его легиона были позорно разбиты. Никто не ожидал, что беглые рабы так хорошо организованы и вооружены. Среди них множество прекрасно подготовленных бойцов. Они освободили пару гладиаторских школ и один за другим берут города Кампаньи, грозясь полностью захватить провинцию и пойти на Рим.

– Безумцы! – бывший легионер Кассий возмущенно сжал кулаки, продолжая свою гневную речь:

– Они хотят поставить на колени победителей Африки и Азии, властителей Срединного моря?! Клянусь волоском из бороды Марса, грязных рабов ждут кресты вдоль дорог и вороны будут клевать их мутные глаза под зубовный скрежет!

Я вздрогнула, живо представив себе такую жуткую картину. Кассий не унимался:

– Эх, если бы меня пощадил Громовержец, и я мог сражаться как прежде, под началом Каррона, мы бы за один день разгромили сборище отродья, даже не запачкав свои знамена.

Меня охватил озноб недоброго предчувствия:

– А вы думаете, Гая могут отправить подавлять это восстание?

От волнения я даже перешла на "вы". Кассий казался гораздо старше меня и не был рабом. Бывший солдат строго посмотрел в мою сторону единственным глазом:

– Конечно! А кто же еще? Тит Лукреций со своими легионами сейчас охраняет рубежи в Германии, там тоже неспокойно. Плавт разбит и ему не доверят командование, хоть он и рвется восстановить свое доброе имя. Всем известно, что усмирять рабов придется нашему Каррону.

Известно всем, кроме меня, его новоиспеченной невесты… Я закрыла лицо руками, чувствуя, что сейчас разревусь. Гай, вероятно, знал положение дел на юге страны, но даже словом не обмолвился, что может снова попасть на войну. А может, просто не хотел меня тревожить, нам было так хорошо и спокойно вместе.

– Госпожа, не печалься, – успокаивал меня молодой грек, – это не займет много времени, консул вернется с победой и вы сможете готовиться к свадьбе.

Как бы мне хотелось в это верить… Желание продолжать прогулку исчезло, мы и так долго отсутствовали, Гай может ждать нас в усадьбе. И мне еще влетит от него за то, что не сижу дома, ожидая жениха, как положено добродетельной Пенелопе.

И не важно, что мы еще не женаты, это простая формальность, тем более, что в Риме легко развестись, особенно мужчине, который хочет избавиться от надоевшей спутницы жизни, чтобы привести в дом новую подругу.

Вернувшись в дом консула, мне пришлось пережить новую неприятность. Оказывается, Гай Марий полчаса метался по своим комнатам, как разъяренный лев, поскольку вынужден был срочно покинуть город с ответственной миссией, а милая невеста бродит неизвестно где и достойно попрощаться не получится. Так мне передали расстроенные за нас слуги. Мы разминулись с Гаем, и он уехал, не оставив мне даже коротенькой записки. Не догадался или не захотел…

Я готова была волосы на голове рвать от отчаяния, ругала себя на чем свет стоит, но велика ли моя вина? Откуда мне было знать, что сбежавшие рабы грозят спалить Рим и построить тут свою свободную республику, и только мой «генерал» способен подавить мятеж, поскольку теперь империя возлагает на него большие надежды.

Если бы меня вовремя посвятили во все последние новости, я не по городу бы шаталась, а собирала бы Гаю рюкзак в дорогу, ну, или что там у него имеется для походных целей. До любви ли теперь моему полководцу…

Аннея и Артик успокаивали меня, а Элиав стоял рядом, украдкой поглядывал на мою симпатичную молоденькую рабыню. Щеки чувствительного грека заливал румянец, а потом он, немного стесняясь, попросил у меня восковую дощечку, потому что пришли вдруг на ум поэтические строки, и он боялся их позабыть.

Я молча принесла Элиаву письменные принадлежности и маленький бронзовый светильник, пусть сочиняет, глядишь и прославится, чем Муза не шутит. "История знает рабов, достигших порфиры". А способности к сочинительству у Элиава есть.

Так в беспокойстве и пустой суете прошли два дня. Я из дома теперь ни ногой, Гай может неожиданно вернуться. Чтобы уж совсем не захандрить, я пригласила Клодия и Оливию в гости. Однако, раб, посланный с письмом, вернулся ни с чем, скоро выяснилось, что влюбленная чета покинула город, спасаясь от его соблазнов и теперь прячется где-то в деревне. У Оливии несколько домов в окрестностях Рима, куча денег и множество прислуги. Уж эти-то римляне будут жить, как у Венеры за пазухой, что зря о них переживать.

И самое обидное, меня опять никто не известил, словно позабыли о Наталии, словно это так трудно, – накалякать несколько строк на папирусе или выдавить на приглаженном воске. А может, не захотели беспокоить, считая, что у нас с Гаем все хорошо и мы заняты только друг другом.

После полудня третьего дня Артик известил меня, что в дом прибыли гости, а именно, какое-то высокое римское начальство, поскольку одного из них Артик назвал трибуном. Жаль, я так и не выспросила у Гая военную командирскую терминологию, надо было даже записать. Вот теперь гадай, чин трибуна ниже консула… да, кажется, так и есть. Надо бежать к ним, может, передадут весточку от любимого "фельдмаршала".

Я постаралась принять солидный вид и, сдержанно улыбаясь, вышла в гостевую залу, где ожидали двое мужчин. Один держал в руке шлем с алым плюмажем, другой был одет попроще, и выглядел моложе. Я поприветствовала незнакомцев и, с бьющимся сердцем поинтересовалась о цели их визита. Ответил мне более молодой и явно более общительный военный.

– Я вижу перед собой женщину, чье имя Наталия Русса?

Получив мой утвердительный кивок, мужчина продолжил:

– У меня есть сообщение для вас от консула Каррона. Мой консул передает вам привет и просит быть хозяйкой в его доме до победного возвращения в Рим.

Я растерянно хлопала глазами:

– И… это все сообщение? Разве нет письма?

Мужчины хмуро переглянулись, а я всерьез забеспокоилась, не потеряли ли они сей ценный документ. Оказалось, что никакого письма мне Гай Марий не писал, а на словах велел передать, чтобы я сидела тихонько в его особняке, по городу ходила только в сопровождении охраны, на приключения не нарывалась, то есть, вела себя хорошо.

А потом Гай проедется по улицам Рима с триумфом и после торжественной встречи в Сенате завернет на домашний огонек. Меня совершенно не устроил такой расклад.

– Подождите, подождите… А где он сейчас? Очень далеко отсюда? Мы ведь даже не попрощались, это дурная примета. Я хочу видеть Гая Мария…

Молодой мужчина – трибун, чье имя Кастор Орест искренне посочувствовал и попытался объяснить ситуацию:

– Консул и половина его легиона уже на пути к Аквину, где объединятся с остатками армии Плавта. Мы же с претором Марком Фабием двинемся в обход основных сил противника и сомкнем кольцо. На военном совете именно нам поручено начать зачистку севера Кампаньи от грязных мятежников.

Я слушала его рассеянно, я ничего не смыслила в военной тактике, понятия не имела, где находятся захваченные города, а просто желала повидаться с человеком, которого люблю.

– Скажите, я могу поехать с вами? Я только скажу ему пару слов, обниму и вернусь обратно. Я так волнуюсь…

– Это невозможно, госпожа!

Наконец-то подал голос пожилой, осанистый мужчина в ярком плаще.

– Мое имя Марк Гнеций Фабий. Я – претор, и уверяю, что ваше беспокойство не уместно. Великому городу ничего не грозит, даже смешно представить подобное! Женщинам не место на войне, хотя позорно назвать эту летнюю кампанию войной… Скорее усмирением кучки вонючих отбросов. Величию Рима бросают вызов жалкие твари и наша гордость требует отмщения.

Я вроде бы согласилась, решила проявить дипломатию, предложила гостям расположиться в доме и отобедать, но римляне явно спешили. И тогда мне пришлось прибегнуть к последнему доводу:

– Я люблю Гая Мария. Он назвал меня своей невестой, и мы должны были скоро пожениться. Мое сердце изнывает в разлуке с ним и никто меня не остановит. Если вы не поможете, я сама найду провожатых и доберусь до этого… как вы сказали – Аквина? Деньги у меня есть, охрана тоже, я выеду еще до темноты и отправлюсь за вашими легионами туда, где сейчас находится мой дорогой консул. Я уверена, что он обрадуется встрече, тем более, мне есть что ему сообщить. Кажется, я ожидаю ребенка. Надеюсь, это будет мальчик и такое известие воодушевит Гая Мария на скорейшую победу и возвращение под сень родных пенат.

Оба военачальника посмотрели на меня с возросшим интересом. Стоит ли долго объяснять, но уже через час я отправилась вместе с ними по Аппиевой дороге до небольшого поселения в окрестностях Рима, где был разбит лагерь римского войска. Из дома Гая Мария я взяла только одноглазого Кассия и его приятеля, что тоже прежде служил в легионе. Старый домоправитель Игар вообще-то не хотел меня отпускать, но остановить тоже не мог, только почему-то запретил мне брать рабов в эту поездку. Игар смотрел далеко…

Трибун Кастор Орест оказался дружелюбным парнем лет так под тридцать пять, должность свою он получил буквально на днях и еще не успел возгордиться, мы немного пообщались и остались довольны друг другом. Претора Фабия я больше не видела, он простился со мной и занялся своими делами.

А мы с Орестом уже вечерком в палатке подробно обсудили план того, как мне побыстрее добраться до консула Каррона. Дорога до Аквина занимала два дня пути, и я должна была проехать часть этого расстояния с трибуном и его солдатами, а потом Орест двигается дальше, а мне выделит отряд легионеров, которые сопроводят меня до того места, где предположительно должен находиться консул. Я также передам Гаю разные донесения и сводки с полей сражений. Все казалось легко выполнимо…

Ночь я провела в закутке маленькой палатки, спать пришлось на мягкой, отлично выделанной овечьей шкуре, покрывавшей соломенный тюфяк. Одеялом мне служил плащ, которым снабдил заботливый Игар, провожая из дома. Рядом, через полотняную перегородку храпел Кассий, он считал своей миссией охранять и наставлять будущую супругу консула.

Все вокруг шепотом называли меня чуть ли не героиней, ведь невеста полководца отправилась на передовую поддержать своего возлюбленного. А я за день так умаялась в дороге, что заснула, едва коснувшись необычного ложа. Первый раз в жизни я спала в армейской палатке древнеримского образца.

Утро прошло в хлопотах и сборах, я поняла, что римские легионеры очень дисциплинированные и умелые ребята, притом, мастера на все руки, поскольку у каждого с собой кроме оружия и амуниции были при себе строительные инструменты, например топор, серп и даже пила, а также походный котелок. Общий вес снаряжения превышал тридцать килограммов.

Пока одни солдаты свертывали лагерь, другие чинили брусчатку на дороге, поправляли указательные столбы, покосившиеся от времени. Но вот затрубили сигналы сбора и вскоре войско отправилось дальше.

Я путешествовала в крытой повозке, рядом шагал Кассий и Атратион – ребята из дома Каррона, я пыталась расшевелить их на интервью, но отвечал только одноглазый, причем больше вспоминал военные походы в Галлию и Германию, мне это было не очень интересно, тем более, что о доблести Гая Мария я и так была достаточно наслышана, а вот о личной жизни консула в полевых условиях его легионер говорил весьма скупо, и я вскоре прекратила расспросы.

Ближе к сумеркам наши пути с трибуном Орестом разошлись. Мне выделили обещанный отряд, назначили проводников и я с некоторой грустью простилась с Кастором. Впереди у нас было несколько поселений, в ближайшем из которых мы и планировали заночевать. А в полдень следующего дня, если к нам будет благосклонен Меркурий, я уже смогу обнять Гая Мария. Надеюсь, он не будет ругать меня за решение навестить его буквально на поле брани.

Я совершенно не отдавала себе отчет о какой-либо опасности, что может неожиданно нам угрожать. Это путешествие выглядело в моих глазах как увлекательная загородная поездка. Вот только транспорт был слишком медлителен, зато позволял вдоволь насладиться красотами ландшафта, тонкими ароматами акаций и цветущих зеленых лугов по обе стороны дороги.

Однако вскоре мы заметили на горизонте дым, и мои спутники тотчас насторожились. Спустя полчаса дорога поднялась на небольшое возвышение, с которого, как на ладони, были видны две небольшие усадьбы, окруженные высокими стенами. Подойдя ближе, Кассий указал на пролом в стене и вскоре стало ясно, что здесь происходило небольшое сражение.

Едва я разглядела в полумраке на земле несколько неподвижных тел, мне стало нехорошо. Я откинулась на дно повозки и некоторое время просто глубоко дышала. Мне не доводилось прежде видеть умерших людей, что лежали в луже собственной крови, словно муляжи для фильма ужасов. Я услышала, как солдаты обнажили мечи и начали осмотр территории.

Кассий первым перелез через обвалившуюся стену, велев Атратиону остаться при мне. Я сжала руки и осторожно выглядывала из-за своих занавесей, хотя скоро станет совсем темно и ничего не увидеть, придется зажигать факела.

Неожиданно раздался громкий протяжный вопль и усадьба ожила, внутри были вооруженные люди, которые напали на Кассия и моих легионеров. Началась драка, бойня, битва… Я хныкала, дергая Атратиона за рукав туники:

– Что делать? Что нам теперь делать? Как же им помочь?

Мужчина сурово и спокойно ответил, поглаживая рукоять короткого римского меча:

– Мы будем наблюдать… а в случае печального исхода нам придется спасаться бегством. Кажется, их там много и они нас ждали.

Не прошло и десяти минут, хотя и они показались мне вечностью, как в сторону нашей повозки уже бежали двое обнаженных до пояса мужчин с мечами в руках. Одного из них какой-то легионер сразил ножом в спину, а второго, под мой оглушительный визг, сумел одолеть Атратион. После чего охранник велел мне крепче держаться за края повозки, запрыгнул на козлы и что есть мочи хлестнул лошадей. Я упала на сиденье сзади и крепко зажмурилась. У меня сердце выпрыгивало из груди, так было страшно от всего происходящего.

Мы долго ехали по темной дороге, я немного успокоилась и пришла в себя. Следовало все обдумать и посоветоваться с возницей.

– Куда же нам деваться? А если здесь кругом эти повстанцы, а если консул разбит…

Ужас! Я вдруг представила, что мой Гай лежит где-то сейчас в поле, истекая кровью, а вокруг шныряют всякие темные личности и добивают остальных раненых.

– Этого быть не может, Госпожа! У Каррона большая армия и он знает свое дело, а здесь хозяйничала шайка беглых разбойников и только. Жаль нашего Кассия… Он был мне друг… Его убили одним из первых, не иначе. Он всегда говорил, что хочет умереть в бою, его услышали Боги.

– Значит, ты думаешь, что Гай в безопасности?

– Уверен в этом, госпожа! За него готов умереть каждый солдат в каждой когорте, до консула Рима не так просто добраться бродягам. Все будет хорошо! Лишь бы уцелеть нам…

Атратион тяжело вздохнул, натягивая поводья. Впереди на темной равнине замелькали огни.

– Дальше мы не поедем! Нужно пережить ночь, а на рассвете добраться до предместий Аквина. Если Каррон еще там… ох, не нравится мне все это. Трибун должен был дать больше людей! Он думал, что мы долетим на крыльях? Мальчишка! Я говорил Кассию, что с этой горсткой солдат мы словно мишени на ровной дороге, так и случилось. А если тебя захватят? Что тогда? Знаешь, что они с тобой сделают?

У меня язык к гортани прилип от такого вопроса, нет-нет, ничего со мной случится не может, я – русская подданная, то есть гражданка, меня нельзя вот так просто казнить или что-то еще плохое… Есть тут кому-то дело, что я из будущего, кто мне поверит!

– Я… я не знаю…

Меня затрясло. А если, и правда, сейчас налетит какая-то банда из беглых рабов, Атратиона мигом прикончат, а надо мной будут издеваться. Ой, мамочки, как же страшно жить до нашей эры… Впрочем, и в нашей эре бывают такие неприятные моменты. Так что, девушка, не раскисайте, а возьмите себя в руки и сохраняйте хладнокровие, как и пристало невесте великого полководца, что Галлию покорил и прочие земли.

Гай Марий! Ну, где же ты сейчас, приди и спаси меня! Твоя Наталия попала в переплет и самой ей, похоже, не выбраться.

Мы свернули на обочину, я выпрыгнула из повозки на землю и с удовольствием размяла ноги. Мой хмурый спутник обихаживал двух наших уставших лошадок.

– Кажется, все спокойно. Я дам им возможность пастись свободно, буду сторожить. Ты можешь прилечь, госпожа, правда, огонь нам разводить нельзя, нас тут же увидят.

Мы разделили воду и немного еды, потом я гуляла вокруг нашего маленького бивуака, посматривая на неяркие звезды, что усыпали небо. Атратион обнаружил мой интерес к далеким светилам и сделал странное замечание:

– Скоро покажется Собачка… Придут жаркие дни… каникулы…

– Какая еще собачка?

Мужчина удивленно посмотрел на меня и растолковал, что греки и римляне маленькой Собачкой называют Сириус – самую яркую звезду в созвездии Большого Пса. Когда эта звезда становится отчетливо видна на ночном небе, наступает самый жаркий период в году – Собачьи дни или просто каникулы. У детей отменяются занятия в школах.

Я улыбалась, слушая Атратиона, хотя на глазах у меня выступили слезы, я вспоминала свою учебу и свои прошлые каникулы, родных и друзей. Увижу ли я когда-нибудь свой город, вернусь ли в свое время…

Мою ностальгию прервал гулкий топот, по дороге к нам быстро приближались всадники. Мы тотчас вскочили на ноги и кинулись к повозке, но, кажется, нас уже заметили. Мы даже не успели запрячь в повозку своих лошадей, как вокруг уже зажглись факела. Атратион стоял, чуть пригнувшись, и расставив ноги для устойчивости, перекидывая меч из руки в руку.

Я же находилась за спиной бывшего легионера, едва дыша от охватившего меня ужаса. Но даже сейчас я не могла не поразиться мужеству, с которым мой защитник лицом к лицу готов был встретить неминуемую гибель. Всадников было пятеро, а он один…

– Кто вы такие? Куда направлялись?

Услышав знакомый голос, я испытала самую разнообразную гамму чувств, от облегчения, до нового приступа паники, но все-таки тревога ослабла.

– Дакос! Мы… мы ехали в гости.

– Ты!

Он соскочил с лошади и направился ко мне, но на его пути стоял Атратион. Я тут же все поняла и попыталась помешать схватке. Она все равно меня не спасет.

– Дакос, это мой слуга, пожалуйста, не убивай его, пожалуйста…

– Что ты делаешь, Госпожа? Встань за меня! Вернись! – взволнованно увещевал Атратион.

Дакос криво усмехнулся, его голос звучал холодно и жестко, в сильной руке поблескивал кривой клинок:

– Она знает, что бояться ей нечего. Пусть подойдет ко мне и я, возможно, сохраню тебе жизнь… слуга.

– Атратион, опусти оружие, тебя пощадят, это бессмысленно, их же больше!

Видимо, у бывшего легионера был свой кодекс чести.

– Я умру, как и Кассий, с мечом в руке, а не подобно вонючему псу, что вы будете таскать за собой на веревке… рабы.

Я отшатнулась, когда кровь моего защитника брызнула мне на платье. Я хотела бежать, но через минуту Дакос поймал и прижал к себе. Его широкая обнаженная грудь ходуном ходила от довольного смеха:

– Попалась! А ведь я говорил, что Боги подарят мне эту встречу! Ты будешь моей, Наталия, хотя бы на одну ночь.

## Глава 16. Увитая плющом беседка

> Напрасно с безысходною тоской
> Она ловила тонкою рукой
> Его стальные руки – было поздно.
> И, задыхаясь, думала она:
> «О, верно, в день, когда шумит война,
> Такой же он загадочный и грозный!»

> Н. Гумилев

Он громко смеялся и что-то объяснял остальным, кажется, рассказывал, что я – его бывшая хозяйка и в свое время была к нему благосклонна. Его спутники, – все как на подбор, такие же здоровенные и громогласные мужики стояли рядом и разглядывали меня, отпуская гадкие шуточки.

А я, ни жива ни мертва, теперь уже сама прижималась к Дакосу, пряча лицо от чужих голодных взглядов. Но он вдруг отодвинул меня и приподнял мою голову за подбородок:

– Ну, ты же скучала по мне, признайся?

Пришлось утвердительно кивнуть, сейчас не хотелось спорить о таких мелочах. Дакос удовлетворенно хмыкнул:

– Я так и знал! Долго же ты добиралась ко мне, я уже заждался.

Он был отстраненным и злым, его пальцы причиняли мне боль, сжимая плечи до синяков, в насмешливо-властных глазах отражались яркие огни факелов. А потом я услышала за спиной чей-то сиплый голос:

– Ты же поделишься с братьями, Волк? Даже после тебя ее хватит на всех, девчонка крепкая.

У меня сердце зашлось от ужаса, а Дакос только больше развеселился.

– Сначала я сам с ней позабавлюсь. Тем более, хозяйка так спешила ко мне, нельзя же ее разочаровать. Наталия приехала из самого Рима! И все ради бывшего раба. Хей! Меня не так просто забыть.

Вокруг снова раздался грубый хохот. Дакос потащил меня к своему коню и усадил на шкуру, покрывавшую его спину, а следом запрыгнул и сам. Мы поехали вперед, пока спутники фракийца задерживались, видимо, желая изловить лошадей, которые везли мою повозку да и саму ее прихватить с собой.

Мне по-прежнему приходилось быть ближе к Дакосу, теперь я еще и с коня боялась свалиться, но бывший гладиатор крепко держал меня, обхватив могучей рукой за талию. Я чувствовала его жаркое дыхание на своем виске, порой он наклонялся, чтобы коснуться губами моей щеки или шеи.

– Ты торопилась к нему, к проклятому римлянину? Я сразу догадался. Его нет в Аквине, он оттянул все силы на запад после того как увидел, что осталось от первого их войска, чей консул сбежал в Рим, потеряв штаны. Мы гоняли последних солдат Плавта словно баранов, мы заставили их брать мечи и убивать друг друга за то, что они с нами делали прежде. Все получили по заслугам. Получишь и ты!

Я с трудом облизала пересохшие губы, пытаясь отвечать:

– А в чем моя вина?

Дакос даже зарычал, заставив меня зажмуриться:

– Ты выбрала его! Пошла и продалась ему, как дешевая шлюха, я все знаю!

И как только у меня хватило сил отвечать…

– Я люблю Гая и никогда этого не скрывала. Ты накажешь меня за любовь? Разве это справедливо? Ты осуждаешь римлян, а сам чем лучше? Я была добра к тебе… что же, и за это накажи… за мою наивность и глупость. Я тебя пожалела, хотела спасти от боев на арене, мне не нужен был никакой раб, но я приняла тебя, как подарок, уже тогда зная, что освобожу.

– Твоя жалость оскорбительна! – процедил он, глядя в темноту.

– Разве может унизить жалость богини? – горестно напомнила я. – Или я уже не являюсь небожительницей в твоих глазах? Сошла с пьедестала?

– После того как ты стала его подстилкой… Нет, Наталия, ты для меня уже не богиня во плоти! Ты обычная женщина, падкая на деньги и роскошь, ты выбрала Каррона, потому что он мог больше тебе предложить…

– Дакос, это не правда! Ты сам знаешь.

Вместо ответа он укусил меня за шею или это был такой волчий поцелуй… Я мотнула головой и попыталась вырваться, в ответ Дакос ослабил хватку так, что я едва не свалилась на землю, в последний момент ухватившись за гриву лошади.

Пегий жеребец тут же взвился на дыбы и оглушительно заржал, а я непроизвольно обхватила руками мощный торс фракийца. Раздался торжествующий смех, похоже, Дакос легко управлял своим конем, нарочно пугая меня.

– Не бойся, я не позволю тебе упасть! Ведь ты мне нужна, очень нужна мне сегодня. А на рассвете я тебя убью, чтобы ты ему не досталась. Запомни мои слова. Я выполню свое обещание – на рассвете кто-то умрет.

В ответ я лишь всхлипнула, прижавшись мокрой от слез щекой к его груди.

– Убивай! Сердце свое ты уже похоронил, стал холодным, бессердечным чудовищем. Такой же завоеватель и насильник, как твои ненавистные римляне. Все мужчины одинаковы, если у них есть сила и возможность взять добычу и покуражиться вдоволь. Я думала о тебе иначе… думала, ты мне друг.

Дакос угрюмо молчал, только погнал своего коня быстрее. У меня к горлу начала подступать тошнота. Я не выдержу долго такой скачки, меня мутит, голова кружится.

– Мне плохо…

– Скоро будем на месте, потерпи.

В его голосе больше не было злости и раздражения. Он проговорил эти слова почти тем же мягким, глубоким тембром, как раньше, когда мы мирно беседовали в доме Клодия. Я вдруг поняла, что он не сделает мне ничего плохого, уж слишком плохого… А если и сделает, так я заслужила.

Сама виновата – отправилась девочка на войну. Причем, Гая так и не нашла, зато погибли Кассий и Атратион, хотя, может, они-то как раз и хотели умереть в бою, раз уж так рвались в поездку, представляя реальную угрозу нападения. Гай сильно расстроится, если все узнает. А мне надо смириться с тем, что муж больше не примет меня. Даже если я выживу…

Мы поехали тише, и нас скоро нагнали остальные мужчины. Дакос долго переговаривался с ними на разных языках, кажется, люди были встревожены. Я слушала их вполуха и вскоре немного поняла, что завтра должно произойти решающее сражение, и Каррон будет участвовать в нем. У меня мелькнула жуткая мысль, что Дакос может использовать меня против консула, начнет шантажировать, выдвинет свои условия.

Меня холодный пот прошиб, когда я представила, какой выбор встанет перед полководцем, если ему донесут, что я в руках у мятежников. О, Гай меня не спасет, он выберет славу Рима и будет совершенно прав. Где я и где Рим… Сама виновата, нечего плакать.

– Боишься меня, госпожа?

В голосе Дакоса звучала издевка, но уже не злая, а просто самодовольная и насмешливая.

– Боюсь. И все же надеюсь на твое милосердие.

– Милосердие гладиатора? Ты верно шутишь, женщина. Давно забыл, что означает это слово.

– Я не из тех, кто заставлял тебя биться на арене. Я сама здесь чужая и далеко от родной земли. Мы в этом похожи. Я против рабства, все люди равны, нельзя никого унижать. Я над тобой не издевалась.

– Ты мучила меня…

– Я тебе не лгала, это ты меня мучил, заставляя…

Пыталась тщательно подбирать слова, хотела ему что-то объяснить, какие-то самые тонкие оттенки моих чувств к нему, в которых даже сама не могла разобраться. Дакос тяжело вздохнул и неожиданно проговорил мне над ухом:

– Я все знаю. И у нас будет только одна ночь, чтобы понять, кто мы друг другу.

Вдруг стало легко и почти не страшно. Он меня не обидит, никому не позволит обидеть меня – это прежний Дакос, как я не узнала его раньше. Он просто не ожидал увидеть меня здесь и сначала злорадствовал, предвкушая месть. И я могла бы понять за что. Он ведь мужчина и не последний среди своих соплеменников, а был моим рабом.

Он привлекательный, сильный мужчина, а я отвергла его и предпочла другого – врага. Дакос привык побеждать, а пришлось уступить мне – слабой женщине, не важно, что в его глазах я была посланницей богини. Мужчина всегда считает себя выше женщин и не может простить ей вынужденное подчинение. Теперь настал мой черед смириться и уступить…

Будь, что будет. От него я приму все, видимо, так решили вершители судеб. Уж не знаю, какие именно, в Риме так много храмов и разных верований. А мне кажется, Бог один… нет, с ним рядом непременно должна быть женская суть, женская мягкость и доброта. Я верю, что есть и Богиня. И вот ее-то незримую и милосердную я буду сейчас просить о защите.

Я чувствовала себя скверно, никогда не думала, что поездка на лошади может причинять такие неудобства, а ведь когда-то мечтала прокатиться верхом. Прокатилась… К счастью, мы скоро подъехали к огороженной постройке, и я поняла, что здесь будет привал. Нас окружили люди, много мужчин, я нервно цеплялась за Дакоса, и он больше не пытался меня напугать, держал при себе. Даже не позволил какому-то веселому парню принять меня с лошади, спрыгнул первым и сам помог спуститься.

Дакоса здесь уважали, он был вроде командира небольшого отряда, состоящего в основном из его соотечественников-фракийцев. На меня сначала смотрели с хитрыми улыбками, даже пытались коснуться, но Дакос быстро это пресек. Кто-то увел его коня, кто-то звал для разговоров, видимо, мы с беднягой Атратионом попались разведчикам мятежного войска и теперь им следовало доложить о ночных происшествиях высшему начальству.

– Только не оставляй меня с ними, мне страшно, – умоляла я.

– Тебя никто не тронет, – сухо ответил Дакос, продолжая вести меня куда-то вглубь аллеи – туда, где горели костры и слышалась громкая людская речь.

– Чей это дом?

Дакос запрокинул голову к темному небу и рассмеялся.

– А вот это, и правда, чудесный подарок! Надеюсь, ты его оценишь, Наталия… мой подарок тебе.

– Я не понимаю…

Он вдруг остановился и, взяв меня за плечи, посмотрел прямо в глаза, пытаясь уловить выражение моего лица в полумраке.

– Это Кордация. Любимая вилла консула Каррона. Он рвался сюда, как голодный лев, но даже ради своего имущества не стал рисковать малочисленными отрядами и репутацией. Основные его силы еще на подходе, и римляне всегда долго строят укрепления, тщательно обустраивают рубежи, даже предчувствуя короткую битву. Мы организовали засаду близ Аквина и прогнали легионеров. Но не продержимся и пару дней…

Каррон осторожен, он никогда не идет напролом, не просчитав все ходы заранее. Потому-то его и ценит Сенат. Потому-то я и ненавижу твоего избранника, ведь мы скоро окажемся в его ловушке. Собратья этого не понимают, их опьянили быстрые победы, они желают идти на Рим, но я знаю, что нам осталось недолго. Все решит завтрашний день. Но ведь есть еще эта ночь… И мы проведем ее вместе. На вилле, что принадлежит твоему консулу. Она могла бы быть и твоей виллой, верно? Он предлагал тебе стать его женой?

Я отрицательно покачала головой, пытаясь выглядеть спокойно и унять внезапную дрожь в коленях.

– Нет. Мы даже не говорили об этом. Похоже, я не слишком ему дорога. Он любил прежде одну знатную римлянку, а после ее предательства Каррон презирает женщин, но, как мужчина, не может совсем без них обойтись. Думаю, он недолго бы вытерпел меня в своем доме, и сам с радостью умчался на эту войну, так как я ему надоела.

Но Дакос лишь недоверчиво покачал головой, в его выразительных глазах мне почудилась боль:

– Ты лжешь, Наталия! Я разговаривал с рабом из дома Каррона. Консул надышаться тобой не может, он ни за что бы от тебя не отказался. И ты помчалась за ним вслед, как обезумевшая сука, что и дня не может прожить без случки!

Я втянула голову в плечи и сжалась, мне показалось, что Дакос может ударить меня в ярости, но он только грубовато откинул волосы, упавшие мне на лоб и продолжал шептать мне прямо в ухо:

– Одно верно, даже ради тебя он не предаст Рим, потому мы не можем использовать твою маленькую жизнь в своих интересах, а, значит, никто не узнает от меня, что ты женщина Каррона. Надеюсь, у тебя самой хватит ума промолчать?

– Да… – только и оставалось мне выдохнуть.

Дакос меня поцеловал. Осторожно и почти ласково коснулся губами щеки, виска, лба… Обнял и стал укачивать, словно маленькую девочку.

– Ну, почему ты не захотела уехать со мной? Я мог бы дать тебе счастье, мы нашли бы место для дома, ты бы родила мне детей… нет, ничему этому теперь не суждено сбыться. А ведь я полюбил тебя, жестокая женщина, ты крепко вошла в мое сердце и только ножом можно вынуть тебя оттуда. Значит, пусть так и будет. Так суждено…

Я попыталась поудобнее устроиться в кольце его рук и тихо начала разговор:

– Дакос, ты можешь меня убить, но я не смогу притворяться, играя твоими чувствами. Я уважаю тебя за силу и мужество, ты не делал мне плохого прежде и, надеюсь, не обидишь теперь. Прими мои слова и не сердись. Я желаю тебе только добра. Будь и ты добр ко мне.

Ведь еще не поздно все изменить! Ты сам сказал, что вас ждет поражение, давай покинем этих людей и вместе приедем в город, я назову тебя моим спасителем, ты получишь награду и сможешь вернуться на родину. Мы простимся друзьями…

Ах, если бы я могла его убедить! Напрасные мечты. За нами раздались чьи-то быстрые шаги, и Дакос увлек меня вперед. Мы подошли к невысокому одноэтажному дому, похожему по очертаниям на букву «П». Перед самым входом, у горящих костров сидели мужчины, рядом сновали мальчишки – подростки, я также заметила много молодых женщин.

Некоторые готовили еду, другие просто обнимали своих приятелей. Одна нетерпеливая пара, кажется, прилюдно занималась любовью, окружающие даже кидали им советы. Звучала пьяная речь и невнятные песни. Мятежники праздновали победу, возможно, кто-то тоже понимал, что она последняя…

Фракиец уверенно провел меня между группами отдыхающих людей и велел присесть рядом с бритоголовым мощным парнем, в котором я тотчас узнала знакомого Дакоса из харчевни, где мы когда-то были вместе.

– Охраняй, пока я не приду за ней! Помни, она – моя!

Я испуганно глядела вслед бывшему гладиатору, но бритоголовый тронул мое плечо и поцокал языком, старательно подмигивая. Пришлось с досадой отодвинуться от него, но у меня не было даже мыслей о побеге. Заведомо невозможно.

Никто больше мною не интересовался, все вокруг были заняты едой и развлечениями, кто-то разбирал сваленные в кучу, видимо, награбленные прежде – одежду и посуду, двое мужчин то ли в шутки, то ли всерьез упражнялись на мечах. У меня сердце от тоски сжималось при воспоминаниях о Карроне – завтра будет смертельный бой, что если он сам поведет людей в атаку и встретится с Дакосом в поединке?

Я смутно представляла, чем занимается консул на войне. Хорошо, если руководит всем с вершины холма, как Наполеон или Кутузов, а если у римлян все по другому… Плохо я знала такие исторические детали. К моему бритоголовому «охраннику» сзади подкралась подруга. Она обхватила мужчину за шею одной рукой, а в другой держала большую виноградную кисть.

Женщина смеялась и, дразня, поднимала ветку все выше, пока ее друг с показным рычанием пытался ловить открытым ртом крупные ягоды. А потом сбросила и без того открытое платье, уселась приятелю на колени, занявшись его поясом.

Я отвернулась, но мне все было прекрасно слышно. О, это получилось весьма шумное соитие! Женщина стонала и ахала, будто опытная актриса порнофильма, а ее партнер мычал, словно племенной бык. Я была смущена и растеряна, мое тело слишком сильно реагировало на все происходящее рядом помимо моего желания. Мне захотелось уйти…

Покосившись на парочку, полностью занятую друг другом, я тихонько поднялась с места. Кордация! Подарок от Цезаря за воинскую доблесть моему «генералу». Вилла, о которой столько рассказывал Гай… Она и впрямь могла стать моей. Но уже не станет. Кажется, мне не пережить эту ночь, ведь если Дакос и оставит мне жизнь, Гай не простит. Он гордый и принципиальный, он не примет меня после фракийца. Разве сумею все скрыть…

Я подошла ближе к высоким мраморным колоннам, подпиравшим своды плоской крыши. У самого крыльца росли миртовые кусты. Растрескавшиеся старые перила лестницы увил плющ, и дальше все вокруг было оплетено ползучими лианами. На некоторых из них висели крупные граммафончики цветов, кажется, белого и розового цвета – неясно видно в полумраке.

Цветы сомкнули на ночь свои лепестки и раскроются с первыми лучами солнца. Им не о чем тревожиться, им не ведом страх и стыд, чуждо вожделение. Немного воды и света – вот все, что нужно для счастья. В отличие от меня.

И я даже не успела испугаться, когда на мою талию вновь легла чья-то уверенная рука, а висок обожгло горячим дыханием.

– Пойдем. Все готово для нас.

Дакос сжал мою ладонь в своей и повел куда-то в темноту среди деревьев, прочь от шумного сборища.

– Разве мы ночуем не в доме? – рассеянно спросила я.

– Нет, там слишком много людей, я не хочу, чтобы нам помешали.

Какое-то время мы плутали среди развесистых кустов и стволов деревьев, я почти не разбирала тропинки, внезапно мне закралась мысль, что Дакос хочет вовсе вывести меня за пределы усадьбы, но я ошиблась. В глубине сада стояла небольшая беседка, вся закутанная плющом, а сквозь его мелкие листочки просвечивали огоньки двух глиняных светильников, что были заранее зажжены в этом укромном месте.

– Здесь хорошо и спокойно. Здесь я буду любить тебя, Наталия.

Меня охватило равнодушие и апатия. Я не смогу с ним бороться, он сделает все, что задумал, стоит ли плакать и умолять. Без сил я опустилась на подобие лежанки в углу – ворох веток или соломы, накрытый плотной тканью с золотыми нитями, наверно, украденной из дома. Горше всего, что это случится во владениях Гая, и я закрыла лицо руками, не умея сдержать слез.

Фракиец вынул из кожаного заплечного мешка бурдючок с вином, сделал несколько жадных глотков, а потом уставился на меня, вытирая губы.

– Выпей со мной и согреешь кровь, тебе станет хорошо и весело. Почему бы нам вместе не порадоваться в последний раз? Завтра мы все умрем, так давай же сегодня узнаем счастье!

Теперь я сквозь пальцы смотрела, как он, не спеша, словно совершая ритуальное торжество, кладет на низенький трехногий столик пару крупных гранатов и по одному вынимает из мешка персики и виноградные гроздья. Видно, тоже решил устроить пир, разбавив вино моими слезами.

А потом Дакос начал снимать свою одежду и, полностью обнаженный, подошел ко мне, опустился на колени перед моим ложем, протягивая полураскрытый гранат.

– Хочешь попробовать? Смотри, как он истекает соком – сладкий и терпкий одновременно. Совсем, как ты, Наталия. И его тоже не так-то просто раскрыть… Попробуй, я тебя прошу.

Мне пришлось отвернуться в сторону, но на губах остался гранатовый привкус.

– Я не голодна, мне ничего не нужно. Делай, что задумал и оставь меня.

Дакос рассмеялся тем самым тихим, грудным смехом, что был мне знаком и приятен, будоражил душу.

– Хочешь вести себя, словно гордая пленница в объятиях врага? Не-ет… я передумал, это сначала я хотел заставить тебя, применяя силу, но теперь поступлю иначе. Я заставлю тебя желать… желать меня так же сильно, как я желал тебя все эти дни, сгорая от мысли, что ты принадлежишь другому.

Я вздрогнула. Лучшей мести, кажется, нельзя было и придумать. Дакос все рассчитал. Поступи он грубо, моя ненависть послужила бы мне оправданием. Но если я сама уступлю, поддавшись соблазнам, то буду наказана вдвойне.

Фракиец положил кроваво-красный гранат на покрывало, а сам потянулся ко мне:

– Дай, помогу тебе все это снять…

– Я сама.

Плевать! Веду себя как трусливая овца, сколько можно хныкать, я же не какая-нибудь невинная дева, чего мне стесняться, тем более он уже видел меня нагой. Я поднялась на ноги и, с вызовом глядя на Дакоса, освободилась от платья и нижней рубашки. Но, похоже, он и не думал сразу накидываться на меня, хотя был в полнейшей боевой готовности. Вместо этого Дакос оперся локтем о лежанку и, придерживая голову рукой, с улыбкой меня разглядывал:

– Какая же ты красавица! Белая и чистенькая, будто молоденькая овечка, только что вышедшая из купальни…

Это сравнение меня погубило. Овца! Он не мог выразиться точнее. После этих слов я больше не могла злиться на него, страх исчез, уступив место нервному смеху. Никогда в жизни мне не было так смешно, хотя я четко понимала, что мое состояние граничит с истерикой. Дакос смеялся вместе со мной, а потом встал рядом и, полностью разломив гранат на две половинки, выжал из них сок прямо на мою грудь. Я смотрела, как красные струи стекают по моему животу и ногам, и на мгновение мне стало жутко, но лишь на мгновение…

Он положил меня навзничь и начал покрывать поцелуями, слизывая дорожки гранатового сока с моего тела, захватывая губами соски, а я лежала с закрытыми глазами, раскинув руки и ноги, только вздрагивала и впивалась ногтями в свою же ладонь. Дакос вошел осторожно и медленно, убедившись, что я уже готова принять его, и полностью оказавшись во мне, торжествующе вскрикнул.

Я отвернула голову к стене и открыла глаза, разглядывая веточки плюща, обвившего решетки ажурной беседки. Я не испытывала страсти или какого-то особого удовольствия, но и противно мне тоже не было. Странное чувство… Словно я сейчас была его колыбелью, его лодкой, на которой, плавно покачиваясь, мужчина должен доплыть до ворот Елисия – своего фракийского рая.

А потом он хрипло застонал и опустился на меня, словно в бреду бормоча мое имя – Наталия… Он говорил еще какие-то слова, наверно, на своем языке, я их не понимала, хотя после разобрала:

– Богиня… моя богиня! Прекрасная…

И тут я не выдержала и разрыдалась, громко и отчаянно, во весь голос, я даже завыла. Все переплелось сейчас – моя любовь, моя боль и отчаяние, моя извечная женская слабость перед мужской силой, мой страх и стыд, покорность и желание бороться. И жалость… жалость к нему и себе.

Он тотчас отстранился, поднял меня с постели, – теперь я сидела у него на коленях и, обняв за шею, пыталась остановить судорожные всхлипывания. И ведь он искренне пытался меня утешать:

– Прости, прости, что же я с тобой сделал. Они превратили меня в чудовище, в зверя… я прежде не был таким, я всегда уважал женщину, я никогда бы не стал тебя принуждать.

Похоже, он искренне сожалел о том, что случилось, но мне не было дела до его раскаяния, я не могла разобраться в себе, не могла понять, как быть дальше. И уж тем более, не пыталась его винить, он – мужчина, а я прежде провоцировала его, дразнила, смеялась… по делом мне, допрыгалась козочка…

– Я принесу воды и умою тебя. Здесь рядом ручей. Я скоро вернусь.

Дакос вылил остатки вина из бурдюка прямо на земляной пол беседки и скрылся в темноте сада. Я сидела на смятом покрывале, обхватив руками свои голые плечи, и потихоньку успокаивалась. Даже заставила себя улыбнуться. Ничего, справлюсь и с этим…

Может, мне повезет, я доберусь до Рима и поселюсь в своем доме. Клодий будет подкидывать нам с Элиавом немного денег на пропитание, если, конечно, снова не рассорится со своей знойной красоткой. Нам нужно не много. А вредного Мапроника я продам. Вот точно! Нет, все равно жаль старика, лучше я его отправлю к Оливии, у нее много рабов, и старому сатиру место найдется. А Гай…

При мысли о нем у меня из глаз снова полились слезы, но я глубоко вздохнула и медленно выдохнула. Я все честно ему расскажу. Как-нибудь аккуратно скажу, что со мной случилась беда, и я не могу стать женой консула. Он быстро все поймет, узнав, что ночь я провела в лагере рабов. Он не примет меня после таких известий. По Риму поползут гадкие слухи, словно ядовитые змеи. Каррон не захочет, чтобы его имя снова полоскали в грязи.

Вернулся Дакос, и я смогла умыться ледяной водой, что он полил мне на руки из бурдюка. Ежась от холодных капель, я омыла плечи и грудь, а потом торопливо натянула одежду на влажное тело. Мне хотелось пить, но после первого же глотка едва не стошнило, показалось, что вода имеет солоноватый привкус крови. Опять это изматывающее чувство тошноты… Я жадно накинулась на персики и, пока ела их, Дакос не сводил с меня напряженного взгляда.

– Скажи мне только одно, ты согласишься уехать со мной? Прямо сейчас. Мы выйдем отсюда незаметно, я возьму коня и увезу тебя.

Я отрицательно мотала головой, судорожно глотая сочную мякоть фрукта.

– У меня есть дом. Он в Риме. Я останусь здесь. И если ты хотел убить меня, самое время. Только как-нибудь быстро и не очень больно. Думаю, ты это умеешь.

– Значит, все-таки любишь его…

Дакос встал в проеме беседки и уперся руками в ее деревянные стены.

– Я так и знал, что не согласишься, да и сам я ни за что бы не бросил своих людей. Я тебя проверял.

Потом он повернулся ко мне, его лицо было серьезно и сурово:

– Едва станет светать, я выведу тебя к позициям римлян, здесь не так далеко. Ты скажешь, что была в плену и сбежала. Скажешь, что знаешь Оливию Котта и консула Каррона. Пусть тебя отведут к центуриону, а он пошлет весть дальше. Наталия, неужели ты могла подумать, что я смогу убить тебя? Мне проще было бы самому себе перерезать глотку. А сейчас отдыхай и попробуй уснуть. Я буду снаружи. Мне тяжело видеть тебя и не прикасаться снова.

Он исчез в темноте, а я повалилась на ложе, сжалась в комочек, стараясь унять тошноту и успокоить дыхание. Голова была тяжелой, веки смыкались, и скоро я провалилась в сонное забытье.

## Глава 17. Посреди легиона

> Легче лисенка скрыть под одеждой, чем утаить вас – ревность и нежность…

> М. Цветаева

Пробуждение было приятным, потому что ночью мне снился Гай Марий – он что-то тихо рассказывал, целуя меня на нашем широком ложе. Я нежно обнимала мужа, как вдруг почувствовала под руками длинные волосы и открыла глаза, тотчас отстранившись от чужого мужчины.

Рядом лежал Дакос, он снова потянулся ко мне, желая опустить на покрывало. Но я увернулась от его рук и села, подтянув колени к груди. Откуда-то пришло ощущение своей правоты и силы. Я испытующе посмотрела на фракийца и строго спросила:

– Уже наступил рассвет? Ты обещал вывести меня из лагеря или снова передумал?

– Я свое слово сдержу, – медленно проговорил бывший гладиатор, глядя мне прямо в глаза.

Мы вышли из беседки, и Дакос повел меня к зарослям можжевельника, где у полуразрушенной изгороди был привязан его конь. Пройдя до конца аллеи, мы оказались у маленьких ворот – там путь нам преградили двое стражников, но Дакос бросил им какое-то слово на незнакомом мне языке и нас пропустили.

Над холмистой равниной стояла дымка тумана, я невольно ежилась от утренней прохлады, хотя голова была ясная и свежая. Кажется, я отлично выспалась. Надеюсь, силы не оставят меня до конца пути, мне остался один последний рывок, а там… Лишь бы вернуться в Рим, в свой маленький дом, забраться в темный угол и постараться забыть подробности последних дней.

Дакос довез меня до редкой дубовой рощи и помог спуститься с коня.

– Дальше пойдешь одна. За деревьями поле, а за ним расположились римляне. Надеюсь, ты будешь храброй… Они убрали еще не все трупы.

– Что?

– Вчера там прошла небольшая стычка. Мы хорошо покусали друг друга, но поле осталось за ними, а нам пришлось отойти, хотя солдаты и не стали преследовать. Им придется пару дней зализывать раны, ожидая подкрепление.

Дошли слухи, что у Казилина манипулу Каррона сильно потрепал Тир – сириец. Он ведь начал это восстание, за ним пошло много рабов. Тир тоже был гладиатором и, говорят, дело не обошлось без женщины. Все войны ведутся за земли и женщин.

– Еще за свободу! – гневно заметила я.

– Да, да… За свободу для себя и своей женщины на богатой земле. Или просто на родной… – подтвердил Дакос.

Я молчала, опустив голову. Он был прав. И я ничем не могла утешить его.

– Прощай… И пусть Ббги, в которых ты веришь, помогут тебе остаться в живых!

– Прощай, Божественная! Любимая, жестокая…

Мы обнялись и почему-то не спешили разомкнуть руки. Он сам, тяжело вздохнув, отпустил меня, на последок легко коснувшись губ поцелуем.

– Иди! И забери с собой мое сердце и мою душу. Так мне будет легче сражаться. Тогда я буду непобедим. А ты будь счастлива… как пожелаешь и с кем пожелаешь.

Он горько усмехнулся, подталкивая меня вперед. И я пошла через рощу к полю, по колено в тумане, стараясь не оглядываться на высокую фигуру всадника, оставшегося позади.

А потом начался кошмар… В ноздри мне ударил резкий запах, и я чуть на споткнулась о неподвижное тело человека на окраине леска. Пришлось зажать нос рукой и, стараясь задерживать дыхание, я решила поскорее пересечь поле. Самое страшное, что в клочьях тумана я не могла четко видеть, что находится на земле в двух шагах передо мной – то и дело натыкалась на нового мертвеца.

Окинув взглядом расстилающееся передо мной пространство, я не могла сдержать испуганный стон, кругом были люди, точнее, то, что от них осталось. Они валялись в самых разных позах, истерзанные, изрубленные, с обезображенными застывшими лицами. Их остекленевшие взгляды, казалось, смотрели прямо в душу, жалея о потерянной своей.

Хорошо, что мой желудок был пуст, иначе меня бы вывернуло наизнанку от этого зрелища, но я упрямо пробиралась вперед, отпрыгивая в сторону от каждой зловещей находки. Вскоре стало мерещиться, что кое-кто здесь еще жив или туман вместе с воспаленным воображением начали играть со мной злые шутки.

Казалось, что синюшная откинутая рука со скрюченными пальцами уже тянется к моей лодыжке, а запрокинутое к небу молодое лицо пытается мне улыбнуться.

Был момент, когда мне остро захотелось повернуть назад и бежать к Дакосу, но я заставила себя идти дальше, пока не увидела вдалеке три человеческие фигуры. Кто-то ходил между убитыми и периодически наклонялся, желая ограбить мертвого или убедиться, что он уже и впрямь не способен дышать.

Вдруг до моего уха донесся жалобный стон. Я кинулась в сторону, заметив, что неподалеку зашевелился мужчина, а через минуту он уже пытался подняться на колени. Из тумана впереди послышался крик:

– Прочь! Эй, Квинт забери женщину, я сам разберусь с ублюдком.

Я торопилась оказаться как можно дальше от раненого мятежника и даже пикнуть не успела, когда впечаталась в грудь невысокого пожилого мужчины. Удар оказался весьма болезненный, потому что на солдате были бронзовые латы, нашитые на кожаную безрукавку.

– Откуда ты здесь взялась? Отвечай! – хрипло потребовал он.

Я перевела дыхание и, глядя в прищуренные маленькие глазки легионера, выпалила разом:

– Мое имя – Наталия Русса. Я жила на вилле Кордация, что принадлежит консулу Каррону. Я его близкая подруга и ждала Гая Мария с победой. Виллу захватили рабы, а тех верных слуг, кто пытался меня защитить, жестоко перебили. Меня саму хотели обменять на какого-то человека и потому заперли в чулане, но чудом удалось бежать. Умоляю, помогите вернуться в Рим! Сообщите обо мне Каррону, он мой друг и обязательно поможет.

Может, солдат туго соображал или я что-то неверно объяснила, легионер держал меня перед собой на вытянутых руках и бесцеремонно разглядывал.

– Так ты римлянка? Что-то не похоже… А может, ты лазутчица, тебя послали разведать наши позиции и ночью ты улизнешь обратно к своим друзьям?

От такого предположения я чуть дар речи на потеряла. Почему он мне не верит? Надо было срочно поднять свой статус в его глазах.

– Я хорошо знаю Гая Мария, я гостила на его вилле, пока не набежали эти… грязные рабы. Сообщите обо мне вашему руководству!

Мужчина усмехнулся, в его глазах мне почудилось злорадство:

– Так тебя послали убить Каррона? Или кого-то из его трибунов… Все ясно! Может, еще ты скажешь, что располагаешь ценными сведениями, которые должна сообщить лично консулу? Ну, отвечай, шлюха!

Он грубо тряхнул меня за плечи, и я только сейчас поняла весь ужас моего положения. Мне не поверят, примут за шпионку и запросто могут избить, изнасиловать, да хоть прямо сейчас, среди трупов, солдатам не привыкать.

– Умоляю, поверьте мне! Рабы издевались надо мной, грозили убить, я говорю чистую правду…

– На тебе нет никаких следов насилия, женщина! Я не вижу ни одного синяка, разве что вот здесь, так… а что у тебя под одеждой… посмотрим…

Мужчина попытался стянуть платье с моих плеч, и я начала бешено сопротивляться. Вырваться из лап мятежников, чтобы стать жертвой солдат моего «генерала», какая чудовищная ирония судьбы! Не знаю, что было бы со мной дальше – легионер пытался раздеть меня и даже разорвал ворот одежды, но его остановил подошедший товарищ.

– Оставь ее! Девчонка и так напугана, разве не видишь!

– Хочешь сам ее поиметь, Луций? Только после меня.

Я тут же обратилась к тому, кто пытался помочь мне, это был мой единственный шанс:

– Прошу вас, отведите меня к своим, я вас награжу, у меня есть деньги, умоляю, ради ваших детей и жен, не трогайте меня. Я – свободная женщина и подруга Каррона, он вас накажет!

Уж не знаю, что так сильно подействовало на похотливого Квинта, то ли мои слова о награде, то ли страх возможного наказания, но меня оставили в покое. И теперь, шмыгая носом, я стояла перед солдатами, придерживая рукой разодранное на груди платье. Немного поразмыслив, Квинт принялся за свое:

– Она врет! Она заодно с этими свиньями, недаром прибежала оттуда.

– В таком случае женщину надо сначала допросить.

Я умоляюще поглядела на высокого, сутуловатого парня, названного Луцием. Мне хотелось ему горы золотые наобещать, лишь бы не отдал меня своему приятелю.

– Я не забуду вашу доброту и достойно отплачу. Как только откажусь в безопасности, позабочусь о вашей награде. Что бы вы хотели? Деньги? Может, повышение по службе? Я знаю трибуна Кастора Ореста, доложите ему обо мне и я за вас похлопочу. И еще мне знаком претор… как же его… черт, забыла… он был с Кастором… Марк…

– Марк Гней Фабий!

Мы обернулись на третьего солдата. Он был старше остальных и выглядел весьма грозно. В руке мужчина держал окровавленный клинок. Пару секунд я тупо смотрела, как на траву стекают бурые струйки с широкого лезвия, еще этот противный запах и… последнее, что помню – прикосновение моей щеки к железным пластинкам на броне Луция. А дальше – полная темнота.

* * *

Кажется меня разбудила боль – острая, почти невыносимая, рвущаяся изнутри. Я свернулась калачиком на постельке и подтянула колени к груди, стало немного легче. А потом вдруг поняла, что на мне совсем другая одежда, вместо прежнего платья и рубашки, я была засунута в какую-то серую хламиду, явно на пару размеров больше того, что требовалось. Очень хотелось пить, во рту пересохло, и в ушах раздавался тонкий, назойливый звон, будто комариный писк.

О, да у меня, оказывается, еще и женские проблемы, как все это не во время! Недаром на краю моего тюфяка лежит горка тряпок. Ну, почему же так больно, просто сил нет терпеть… никогда так прежде не бывало. Наверно, я застонала вслух и меня услышали, потому что тряпичная перегородка откинулась и ко мне вошел мужчина – низенький, немолодой, с крепкими загорелыми руками, которые он вытирал куском мокрой ткани.

– Очнулась? Это хорошо, ты долго спала, я уже заволновался. Не печалься, госпожа, ты еще молода и родишь не одно дитя.

– Какое дитя? Вы кто? А я где нахожусь? – у меня виски заломило от кучи вопросов, разрывающих голову.

– Похоже, что ты потеряла ребенка, едва успев зачать его, но так уж распорядились боги. Главное, сама осталась жива, вырвавшись из лап беглых рабов. Ничего… Поправишься, наберешься сил и еще порадуешь своего мужчину.

– Нет, этого не может быть! Просто невозможно!

Я судорожно прикидывала свои даты, считала дни, мысли путались, ни о чем не хотелось думать.

– Пожалуйста, никому не говорите! Если Гай узнает, что случилось – он из меня душу вытрясет, он мне этого никогда не простит. Дура! Сидела бы дома, куда же меня понесло…

Я со стоном повалилась на лежанку, меня сковало отчаяние. Я все испортила, все разрушила, за это мне точно не будет прощения. Лучше бы мне умереть.

В палатку вошел еще один мужчина, представительный и высокомерный, я сразу заметила это, едва пришлось повернуться на его голос. В руке солдат держал серебристый шлем, а на доспехах, что прикрывали грудь, была изображена виноградная лоза, свернутая в кольцо.

– Ты говорила, что знаешь трибуна Ореста, верно?

– Это так. Он бы мне помог. А… где сейчас консул Каррон?

Я с волнением ожидала ответа. Мужчина равнодушно смотрел на меня, кривя губы:

– Консул руководит штурмом Казилина, это день пути отсюда на быстрой лошади. Трибун Орест сейчас в лагере, что ты хотела ему передать? Говори быстрее, женщина, мне некогда возиться с тобой…

Я подтянула дерюжку, что укрывала меня до пояса, собралась с духом и воскликнула:

– Передайте трибуну Кастору Оресту, что подруга Консула Каррона – Наталия Русса сейчас здесь и едва жива от всего, что ей пришлось пережить. Пусть Орест навестит меня, как только сможет, я должна написать письмо Гаю, а потом хочу вернуться в Рим. Это все!

– Думаешь, военный трибун станет бегать по зову подруги, когда в разгаре самая позорная война за последнюю сотню лет Империи? Не многого ли ты хочешь, женщина?

У меня не хватало сил спорить и что-то доказывать, я слабела и едва могла ворочать языком, жажда становилась все сильнее и никто не догадался предложить мне воды.

– А вы кто такой? Если Гай Марий узнает, что возлюбленная невеста умерла посреди его легиона, кто сообщит ему об этом? Может быть, вы донесете до консула это печальное известие?

Мужчины посмотрели на меня с удивлением, повисла напряженная тишина. Я откинулась на свой тюфяк, чувствуя, что тряпки у меня между ног совершенно промокли. Скоро кровью истеку и меня похоронят прямо в общей могиле с погибшими легионерами. А что еще со мной делать, раз я для римлян – приблуда, непонятно откуда взявшаяся? Никто не верит, никто и слушать не хочет…

Моего лба коснулась чья-то теплая рука, потом меня осторожно приподняли за голову, поддерживая затылок, в рот мне полилась вода и я смогла, наконец, утолить жажду.

– Я – лекарь Скрибоний Аттикс, и сделаю все, чтобы сохранить тебе жизнь, госпожа. Будь спокойна, тебе ничего не грозит, я сейчас приготовлю отвар и ты спокойно поспишь. Тебе нужно отдыхать и пить снадобья, а через пару дней ты уже сможешь отправиться в город, где о тебе позаботятся родные.

Со стороны занавески раздались странные, каркающие звуки, мужчина, что расспрашивал меня, будто горло прочищал, раздумывая, что бы еще заявить. Похоже, мои слова о том, что я являюсь невестой их командира, здорово выбили ребят из колеи. А вдруг да правда? Невеста консула помрет у них на глазах, оправдывайся потом…

– Тебя нужно перенести в мою палатку. Я сейчас распоряжусь. Я доложу о тебе трибуну, госпожа. Мы все для тебя сделаем.

Я слушала его равнодушно, мне было уже все равно. Сейчас я наедине со своим горем и своей болью, у меня не осталось сил на слезы. Я отвернулась к матерчатой стене и закрыла глаза.

Не знаю, сколько прошло времени, но мне послышался над собой знакомый голос. Пришел Кастор, – я немного приободрилась. Мы расстались всего-то сутки назад, а по мне, так прошла целая вечность. Молодой трибун сел на раскладной стульчик возле моей лежанки и начал рассказывать, что все получилось не так, как планировали стратеги.

Восставших рабов поддержали гладиаторы Казилина, они прямо на арене бросились на устроителей игрищ и положили много народу, а после заставили своих хозяев убивать друг друга на той же арене.

Еще Орест горестно сокрушался о том, что случилось с нашим маленьким отрядом, винил себя в моем похищении, чуть ли не волосы готов был рвать на голове, опасаясь гнева консула. Я пыталась, как могла, успокоить человека, что теперь-то страдать, дело сделано, Кассия и Атратиона тоже не оживить.

– Орест, помоги мне добраться до города!

– Разве ты не хочешь увидеться с Гаем Марием? Ведь ты ехала к нему…

– Теперь это не нужно.

У меня горло сжалось от спазма, я не могла говорить дальше. Кастор быстро понял мое состояние и велел принести письменные принадлежности. На сей раз это было что-то вроде мягкой бересты… Свиток из тонкой кожи… Я диктовала, а молодой парень – ординарец Ореста, записывал мои слова.

– Гай… нужно, наверно, все имя полностью написать, да?

Ну, хорошо, раз уж я его невеста, это не обязательно.


Дорогой Гай!


Прости, что необдуманно оставила Рим и поехала к тебе, желая еще раз увидеться с тобой перед походом. Я уговорила Ореста взять меня с собой, он ни в чем не виноват, ты знаешь, что я могу заговорить любого, меня все равно бы не остановили. По дороге на нас напали мятежники, мне так жаль, что твои слуги убиты, а я оказалась в плену. Но со мной не случилось ничего страшного, потому что среди рабов был мой вольноотпущенник и он, помня мою доброту, за меня заступился. А утром тайно вывел из лагеря и показал, как добраться до римского войска. Мне было очень страшно идти по полю с убитыми людьми, потом мне помог один твой солдат, его имя Луций, и я обещала ему награду.


Мысли у меня скакали с одного на другое, но я знала, что должна сообщить еще что-то важное.


– После всего, что со мной случилось, ты можешь разгневаться и не останешься со мной, я не хочу тебе навязываться и потому освобождаю тебя от твоего обещания. Ты ничего мне не должен, и как только мне станет лучше, я вернусь в Рим, надеюсь, мне поможет в этом трибун Орест. А тебе же я желаю скорейшей победы и доброго здоровья. Да хранят тебя Боги! Марс, Юпитер и Плутон на всякий случай. Я очень тебя люблю, Гай, но, кажется, не могу далее рассчитывать на твою заботу, потому что… потому что… я тебя подвела.


Я опять разревелась и меня начали успокаивать, напоили горькой водой с травами, принесли еще вязанку тряпок и бинтов, словно раненому солдату. А мне даже не было стыдно за свое растрепанное состояние, и что я нахожусь одна среди мужчин. Если я потеряла Гая, вообще не важно, что со мной будет дальше.

А дальше меня перенесли в личную палатку трибуна, и Кастор приставил ко мне своего «летописца», это был славный молоденький паренек со стриженой круглой головой и оттопыренным ушами. Звали его Сергий. Он честно старался меня развлечь, рассказывал всякие армейские байки, и я даже стала натянуто улыбаться в ответ, думая о своем. Так прошел день.

* * *

С самого утра и до полудня у консула Каррона было отличное настроение, когда посыльный из лагеря под Аквином, передал ему пакет донесений. Ничего срочного, ничего нового, все уже известно, ситуация в провинции полностью под контролем римлян. Казилин взят, мятежники разбиты. Тир и горстка его сторонников, которые остались в живых, рассеяны по округе и в самое ближайшее время будут захвачены отрядами легионеров.

Осталось очистить Аквин, кольцо вокруг города уже замкнулось. Еще день или два и можно слать в Рим депешу о полной победе, хотя, конечно, никакого триумфального шествия быть не может, это особая война, о которой даже не стоит упоминать историкам – Цезарь даст специальное распоряжение об этом, так уже бывало.

Когда же Гай Марий начал читать последнее короткое послание, он даже не сразу понял от кого оно, настолько невероятным казалось содержание письма. Совершенно невероятным! Консул перечитал его текст несколько раз и не сдержал возмущенного возгласа. Что это! Наталия поехала за ним и на нее напали! Как могло произойти подобное бесчинство! Почему было недостаточно охраны… почему этой женщине вообще не сиделось дома?!

А потом Гай Марий представил, что могло случиться с его любимой, когда она оказалась в руках этих убийц. О, ему ли не знать, как рабы терзают своих хозяев, вырвав себе свободу! Как бывшие пленники ненавидят римлян! И его милая, нежная невеста была одна среди стаи голодных волков. Гай схватился за голову и застонал, словно раненый зверь…

Потом в который раз перечел письмо – ее спас вольноотпущенник, о ком она говорит… Дакос! Воспоминание о фракийце молнией пронзило мысли консула. Она попалась Дакосу – боги, боги, как вы могли такое допустить!

Странно… что это… она пишет, что собирается вернуться в город, не дождавшись его, Каррона, пишет, что подвела его… Ревность, боль и невообразимая ярость заставили мужчину вскочить на ноги и сбросить все документы со столика для письма, специально установленного в его большой походной палатке.

– Авдий! Готовь лошадей, я выезжаю к Аквину!

## Глава 18. Суровый римлянин

> Много есть людей, что, полюбив,
> Мудрые, дома себе возводят,
> Возле их благословенных нив
> Дети резвые за стадом бродят.
> А другим – жестокая любовь,
> Горькие ответы и вопросы,
> С желчью смешана, кричит их кровь,
> Слух их жалят злобным звоном осы…

> Н. Гумилев

Известив Гая обо всех своих невзгодах, я почувствовала себя гораздо лучше. Весь следующий день я провалялась в палатке Кастора, и его адъютант здорово скрашивал скучные часы. Не привычно было долго лежать и сидеть без дела, наваливалась тоска, и потому я решила вернуться к своим записям, а, точнее, взять у Сергия интервью. Парень охотно поддержал мою идею, мы вместе составили список вопросов, на которые вместе же и ответили.

Два дня Сергий приносил мне воду для мытья, всякие другие нужные вещи и еду. По мере того, как восстанавливалось мое тело, я снова начала смущаться, но юноша заверил, что рос в окружении трех старших сестер, а потому отлично знает все особенности женской физиологии.

Не то, чтобы он очень меня этим утешил, но… деваться-то все равно некуда. Тем более Сергий был тактичным и деликатным, ухаживая за мной, оставалось только вслух желать ему самую красивую и богатую невесту за доброту и понимание женской природы.

К вечеру второго дня, проведенного посреди серых ромбов палаток-контуберний, я уже решила потихоньку выйти из своего укрытия и осмотреться. Мы с Сергием даже прогулялись до рва, который за неделю был выкопан вокруг лагеря. Тут целое поселение развернулось, будто не войско на привале, а отряд рабочих – легионеры сами строят, копают, тащат бревна и камни. Муравейник, да и только.

Сказать по правде, здесь был не весь легион Каррона, а его часть, всего восемь манипулов. А в каждой манипуле – две центурии, то есть сотни солдат. Всего же в настоящем римском легионе тридцать манипулов, это значит…

– Сергий, сколько человек у нас получается?

Да-а, я тот еще счетовод – примерно шесть тысяч солдат входит в один приличный римский легион. Надо запомнить на всякий случай. А каждой сотней человек командует центурион, я это уже знала. Как и то, что под началом трибуна Кастора находятся несколько манипул.

Слово «трибун» происходит от понятия «триба» – родовое племя римлян, а еще Кастор Орест носит ангустиклавий – тогу с узкой пурпурной каймой, потому что он из сословия всадников – это высший офицерский чин в войске, и в случае чего трибун может принять командование легионом на себя. Ах, да, есть же еще и легаты! Надо записать, пока не забыла…

Перед наступлением темноты в палатку вернулся и ее хозяин, – Орест ночевал тут же, за перегородкой. Он был очень рад моему оживленному виду, и мы решили, что завтра я вполне смогу отправиться в город. Правда, трибун предлагал дождаться ответа от Каррона, но я отчего-то трусила и хотела поскорее оказаться у себя дома. Если уж нам и суждено еще раз встретиться с Гаем, пусть лучше это произойдет на моей территории.

Кастор меня не понимал, никто меня не понимал и Сергий тоже. В их представлении ничего плохого со мной не произошло, я была жива и почти здорова, пробовала улыбаться и могла вести беседу. Если Гай и правда планировал жениться на мне, почему бы ему этого не сделать?

Но меня грызли сомнения. Казалось, я в глаза ему не смогу смотреть от стыда, а если он начнет сердито меня расспрашивать, а если начнет упрекать…

Однако спокойно расположиться на ночлег нам не удалось, хотя я уже пожелала своему «соседу» доброй ночи и прилегла на соломенной постельке, покрытой пушистой овчиной. Раздался шум у входа в нашу палатку, занавески в мои покои разлетелись, и во тьме раскатами грома прозвучал голос консула:

– Наталия, где ты?

У меня сердце в пятки ушло, показалось, что Гай специально приехал со мной поругаться и еще опозорить перед всеми людьми, как последнюю блудницу.

– Я здесь… надо света попросить, – пропищала в ответ.

Усевшись на своей лежанке, я обреченно ждала приговора всем своим грехам, явным и мнимым, но Гай вдруг опустился рядом со мной и задал всего один вопрос:

– Скажи мне, ты прежняя?

– Как это – прежняя? – оторопела я, начиная мелко дрожать.

– Ты все та же девушка, что однажды забралась на мою стену в саду? – строго спросил Гай.

– Вообще-то, это была общая стена, а не только твоя, – резонно поправила я.

– Хвала Богам, ты все такая же, остальное не важно!

Он схватил меня в охапку и… я думала сейчас косточки захрустят, так сильно он меня стиснул. Пришлось терпеть, не в моих интересах сейчас было выражать протесты.

– Гай… а у тебя все хорошо? Сражений больше не будет?

Сергий принес на нашу половину маленький бронзовый светильник и тотчас удалился, опустив полог, тем самым создавая для нас некую иллюзию уединения. Гай чуть отстранил меня и теперь пристально заглядывал в глаза, словно пытаясь разгадать, что у меня на душе творится. Вопрос мой он и вовсе проигнорировал.

– Мне сказали, что ты не здорова, тебя ранили?

– Нет. У меня обычное женское недомогание, которое бывает раз в месяц. Скоро пройдет.

Гай помрачнел и тряхнул головой, словно прогоняя навязчивые мысли:

– Я не хочу мучить тебя расспросами, но мне нужно знать… Он тебе угрожал? Он причинял тебе боль?

Я на мгновение замялась, а потом постаралась ответить честно, хотя и расплывчато:

– Благодаря мне Дакос получил свободу, за это и отпустил.

Новые вопросы Гая привели меня в полное смятение:

– Он не трогал тебя? Не просил расплатиться за свою помощь?

И тогда я не сдержалась, воскликнула уже громко и раздраженно:

– Ты же сказал, что не будешь расспрашивать! Гай, я понимаю, что виновата, покинув город, но я же не нарочно полезла в их логово, я не думала, что нас захватят, я торопилась к тебе.

– Ты написала, что подвела меня, что это значит?

Ах, вот так! Он будет придираться к каждому слову, а потом просто встанет и уйдет, оставив меня с разбитым сердцем.

– Мне казалось, ты не поверишь, обругаешь за эту поездку, будешь думать невесть что, а мне было плохо и страшно, еще твои солдаты сказали, что я шпионка и меня надо допросить. Конечно, я тебя подвела, дала повод для сплетен. Зачем тебе жениться на девушке, что провела ночь в плену у беглых рабов, все в Риме начнут это обсуждать, а ты не захочешь стать центром скандала. Я все понимаю и прошу лишь об одном – верни меня в город, а там я буду жить тихонечко…

– Глупая женщина! – гневно перебил Каррон. – Марс свидетель, какая же ты глупая женщина! Я ни за что тебя не оставлю и не переменю своего решения, как только все уляжется и ты станешь здорова мы заключим союз. Неужели ты думала, что я откажусь от тебя теперь, когда ты рискуя жизнью, отправилась за мной следом, неужели я перестану тебя любить лишь потому, что тебя держали в плену. Я боялся только одного, что ты… (вздох) изменишься. Но мои опасения были напрасны.

– Почему же я могла измениться?

Ответ давался Гаю непросто, некоторое время он тщательно подбирал слова:

– Я видел женщину, потерявшую рассудок, после того как ее всю ночь насиловали легионеры.

– И ты это не остановил?! – воскликнула я.

– Она убила центуриона и заслужила свою кару.

– А за что же она его убила?

Каррон молчал. И тогда я сама заговорила:

– Послушай, Гай, меня никто не насиловал. Меня никто и пальцем не тронул, меня, верно, пощадили боги, а точнее богиня…

Я бы еще добавила «Фракийская», но, пожалуй, это дополнение было лишним. Да, я сказала неправду, я сказала Каррону то, что он желал бы сейчас услышать, и не могла иначе. Ложь во спасение. Его и меня – нас обоих. Хотя, такая ли уж это была ложь…

– Если ты мне не веришь, лучше сразу скажи, я не хочу, чтобы ты злился тайком и считал меня грязной.

Ответ Гая просто лишил меня дара речи:

– Что бы ни случилось с тобой там, ты уже очистилась своей кровью. Я не вижу на тебе никакой вины и никогда ни в чем не упрекну. Но с этой минуты, женщина, ты будешь под моим присмотром, ибо ты дорога мне, как собственная жизнь. Ты и шагу от меня не сделаешь, без моего позволения и большой охраны.

Что это означает? Он и не собирается меня оставлять, он не бросит меня одну и мы снова сможем быть вместе. "Гай, любимый, ты меня воскресил. Ты подарил мне надежду!" Я схватила руку мужчины, сидевшего рядом со мной и горячо поцеловала от избытка противоречивых чувств.

"Мой дорогой генерал, да я сама не сделаю от тебя ни шагу, я готова на привязи за тобой ходить, пока не надоем!"

Возможно, какое-то время так и будет, пока он снова не станет мне доверять, а я перестану себя винить. Обнявшись, мы долго сидели в тишине, будто заново привыкая друг к другу. Я прижала к своей щеке его ладонь и закрыла глаза. Было так хорошо. Потом Гай поднялся, сказав, что должен ненадолго выйти и отдать какие-то приказы на завтра…

Мне показалось, он хочет остаться один и еще раз все для себя обдумать. Между нами оставалась какая-то недоговоренность, незримая завеса из тумана, наподобие того, что окутывал меня на том жутком поле с мертвецами.

Какой теперь сон? Я ждала Гая, начиная волноваться заново, и так же подскочила, когда он вернулся в мою часть палатки, стал расстегивать пояс, потом снял одежду и прилег рядом.

– Ну, вот… теперь от меня не пахнет лошадью и дымом костров, я чистый для тебя.

Эти простые слова растрогали меня едва ли не до слез.

– Гай…

Я снова не могла говорить, просто прижалась к нему сильнее и потерлась лицом о влажную грудь.

– На тебе еще сохранился аромат розового масла, которым я тебя натирала в нашу последнюю ночь. Я его и сейчас слышу…

– Быть того не может, ты шутишь со мной? – притворно сурово спросил он.

– Я хочу в это верить.

– Мы всегда верим в то, что нам больше нравится. Так легче жить.

Я замерла, пытаясь глубже вникнуть в тайный смысл фразы, потом рассеянно погладила его грудь, обвела пальцем горошины сосков, опустила руку ниже…

– Сейчас не нужно.

Он накрыл мою руку своей ладонью, и я вздохнула. Либо Гай теперь испытывает отвращение к моим ласкам, либо просто хочет дать мне время, чтобы я могла забыть то дурное, что произошло за последние дни. Меня бы устроил второй вариант. Но спокойно мне не лежалось.

– Ведь ты хочешь еще что-то сказать, я чувствую… Не молчи, пожалуйста, я готова тебя слушать. Все, что ты считаешь нужным – приму.

Он сосредоточенно разглядывал темное полотно над нашими головами, словно желая взором проникнуть через него и увидеть звездное небо.

– Мне доложили, что ты была на Кордации. Проклятые рабы! Я должен был сам привезти тебя туда. Сам показать тебе это дивное место. Тебе бы понравилось… Я хотел подарить тебе кусочек Небесного сада, а теперь… Ты будешь помнить лишь все плохое, что пережила там.

Так, вот о чем он волновался! Я попыталась успокоить консула и была совершенно искренней. Поначалу…

– Стояла ночь, и в темноте я не могла ничего разглядеть, я почти не заметила дома, не смотрела вокруг. Я помню лишь заросли плюща.

И снова мое горло сжалось, мешая говорить. Хотя именно сейчас пауза была ни к чему. Оказывается, мне больно вспоминать. Но ведь не случилось ничего страшного, я столько раз убеждала себя в этом. Не было ничего совсем уж мерзкого! Я ощутила, как у меня дрожат руки и ту, что лежала на груди Гая пришлось стиснуть в кулак.

Почему-то снова кружится голова, хочется отодвинуться от Гая и зарыться лицом в мягкую овчину. Неожиданно вернулись слезы, а я-то думала, что уже не буду плакать, что во мне больше не осталось слез.

Он тотчас сел на лежанке и поднял меня к себе.

– Все! Забудь. Ничего не говори. Давай решим, будто ты просто приехала ко мне прямо из Рима. Постараемся в это поверить. Вместе.

– Хорошо.

Понемногу я успокоилась и даже задремала, положив голову ему на плечо, тогда он снова опустил меня на постельку и стал нашептывать на ухо что-то вроде песенки для малышей, я не разобрала и половины слов, но там точно шла речь о маленькой птичке, которая строит гнездышко в кустах орешника. Гай поцеловал мою мокрую щеку, и я вскоре заснула на его груди.

* * *

Мне приснился кошмар. Будто я бреду по заснеженной равнине, а из-под земли выползают отрубленные руки, желая схватить меня. Я бегу, бегу от них и вижу, что на земле лежит знакомый фракиец. Он изранен и весь в крови, но тоже тянется ко мне:

– Наталия… Я умираю с твоим именем на губах… Подари последний поцелуй.

Какое-то время я даже пыталась бороться с ним, но он был сильнее и подмял меня под себя, вместо глаз у Дакоса были пустые черные впадины, я кричала в ужасе и не сразу поняла, что Гай держит меня, пытаясь успокоить. А потом он заговорил быстро и убежденно:

– Завтра я возьму Кордацию! Я найду твоего бывшего раба и сам вгоню нож ему в сердце. Хотя нет… он умрет медленно, в страшных муках за все, что тебе пришлось пережить. Его распнут у дороги, но ты этого не увидишь. Завтра ты отправишься в город, я пошлю с тобой много людей, ты будешь в полной безопасности. Кромих теперь станет охранять тебя. Я ему доверяю. С тобой больше не случится беды. Ты слышишь меня, Наталия? В Риме мы найдем хорошего лекаря, и он тебя исцелит, ты забудешь печаль и мы будем жить с тобой в любви долгие годы. У нас родятся дети. Я этого хочу и не позволю никому отнять у нас счастье.

Я слушала его, все еще вздрагивая от ночного видения, кивала головой и со всем соглашалась. А утром я проснулась одна, укрытая пурпурным плащом Гая. Кажется, консул нарочно оставил мне свое одеяние, чтобы я знала – даже на расстоянии он будет защищать и согревать меня.

Вскоре я услышала за пологом голос Сергия и позвала юношу к себе. Он тотчас поведал, что Каррон собрал военное совещание, а меня должен вскоре навестить лекарь. Если Аттикс решит, что я хорошо перенесу дорогу, то еще до полудня отправлюсь в Рим. Это известие меня порадовало, хотя и предстояла новая разлука с Гаем, но сейчас мне лучше не спорить. Консул закончит свои дела и вернется домой, ко мне. Так и должно быть.

Возможно, женщине подобает ждать своего мужчину за прялкой, а не разыскивать его на полях сражения. Это в наши времена на войну уходили молоденькие девчушки – медсестры, они и в пылу битвы вытаскивали из-под огня противника раненых бойцов. Здесь санитарок нет, в Римской армии за все отвечают мужчины. Пожалуй, это и правильно – не место женщине на войне.

Я вышла из палатки, чтобы умыться, и увидела приближающегося местного «эскулапа». Стрибоний внимательно заглянул мне в глаза, посчитал пульс и задал несколько вопросов. Конечно, я была в состоянии путешествовать в повозке, о чем долго говорить. Мы еще немного посидели с Сергием на опрокинутых бочках, наблюдая, как раздраженный солдат спорит с товарищем, обсуждая недостатки своей новой обуви. Сергий посмеивался, шутил, что правая и левая ноги у парня явно поменялись местами.

Потом я заметила, что в нашу сторону направляется какая-то делегация, кажется, это идет Гай. Даже не думала, что у него такая пышная свита. Столько суровых, грозных мужчин вокруг. Я немного струхнула и смутилась не на шутку Тем более, когда консул подошел ко мне и раскрыл руки для объятий. Никогда прежде я не видела Гая таким величественно-прекрасным.

За что Боги подарили мне любовь этого мужчины… За что Юнона спасла мне жизнь во время аварии, переместив меня за тысячи лет назад в сад безвестного древнеримского поэта…

– Приветствую тебя, Наталия Русса!

– Приветствую тебя, Гай Марий Каррон!

На глазах у всей толпы народа он приобнял меня и коснулся лба поцелуем, кажется, это означало что-то серьезное. Вроде того, что консул берет меня под свою опеку и пусть кто-то теперь попробует даже глянуть косо в мою сторону. Уж не знаю, что за это будет, но моим недоброжелателям не поздоровиться. Я чуть-чуть осмелела и выразила одну свою небольшую просьбу:

– Гай, помнишь, я говорила тебе о солдате, что помог мне, когда я пришла к твоим людям. Мне стало плохо на поле, а он, наверно, сам принес меня к вашему врачу. Я обещала тому легионеру награду и, если можно, надо бы его как-то отметить.

Гай посмотрел на стоящего рядом военного, кажется, это был тоже довольно высокий чин.

– Узнай, кто доставил Наталию в лагерь. Передашь ему мой перстень и мою благодарность. Если хороший солдат, пусть станет правой рукой декана. Это все!

Потом он снова обернулся ко мне и сказал, что уже распорядился о моей отправке в Рим. Откуда-то рядом с ним тут же появился довольный Кромих, он сочувственно покачал головой, глядя на меня, и расплылся в улыбке. Я снова заглянула в синие глаза любимого полководца и вдруг заметила, как по его лицу пробежала легкая тень. Гай наклонился ко мне и прошептал на ухо:

– Я знаю, что ты не сберегла моего ребенка. Догадываюсь и о большем… Клянусь, я привезу тебе голову фракийца прямо в Рим. Какое-то время я не захочу тебя видеть. Потому не приду проводить в дорогу, не жди. Встретимся в городе, там я все окончательно решу про нас. Прощай, Наталия, да хранят тебя боги!

Еще один холодный поцелуй и Каррон оставил меня почти без сил на руках у подоспевшего Кромиха, а сам пошел дальше и людской строй немедленно закрыл от меня его яркую тунику. Лучше бы я умерла!

* * *

Свое возвращение в город я помню смутно. Перед глазами мелькали зеленые рощи и луга, стада коз и свиней. Небо над окрестностями Рима было ясным, а ветерок освежал измученное тело.

Я старалась ни о чем не думать, просто приказала себе жить дальше. Я научилась себе приказывать и даже подчиняться собственным приказам. Что толку страдать и казнить себя, посыпать пеплом голову и рвать на себе одежду. Ничего не изменится.

Я словно окаменела, превратившись в подобие статуи богини, что возвышается над одним из Форумов. Холодное и бесстрастное изваяние сильной и гордой Женщины – дело рук восхищенного мастера. Но одно я выучила твердо – быть сильной научит женщину только мужчина.

Болью и удовольствием.

Одно следует за другим и порой грань между ними очень тонка…

Слишком быстро они порой сменяют друг друга. И вчерашнее удовольствие сегодня обращается болью, заставляя платить свою цену за прошлые радости.

А у меня, как на зло, ни одного асса. И ведь чем-то еще надо Элиава кормить… хоть бы Оливия оказалась в Риме, пошла бы к ней на поклон, не с голоду же нам помирать. О том, чтобы вернуться в дом Гая Мария, не могло быть и речи. Ни за что!

Меня вдруг охватило странное равнодушие к этому человеку, вплоть до неприязни. Возвысил до небес и едва не окунул в грязь. И лекарь этот доморощенный – Скрибоний, тоже хорош, я же просила ничего не говорить, еще не известно, что это со мной случилось, может, просто стресс, а никакого малыша и в помине не было.

Не каждый день меня похищают, любят помимо моего желания, а потом выводят на поле, усеянное мертвыми телами. Хочешь, не хочешь, а в обморок упадешь, со всеми дурными последствиями. Хм… неужели ко мне возвращается способность шутить? И я в самом деле прежняя? Только не для него.

Не хочу больше видеть этого человека. Какое несчастье, что Каррон наш сосед! Немедленно прикажу заделать дыру в стене, чтобы… чтобы не было соблазнов… Да я и в лицо ему это скажу, пусть только посмеет прийти ко мне после того, что заявил на прощание. Так и скажу… ох, не знаю, даже, что и заявить ему при новой встрече.

Только одно поняла – проживу и без его синих глаз. Справлюсь. Выстою. Теперь будет легче. Теперь я стала сильнее и больше похожа на ту самую римскую богиню, что спокойно взирает на площадь с каменной колоннады.

О чем ей волноваться? Что ей до человеческих мелких страстей? Даже время не властно над богами, хотя рушит в прах их каменные изваяния.

## Глава 19. В старом доме

Никто нас не ждал. Дошло до того, что Кромих устал стучать и ругаться, перелез через стену и сам отворил мне ворота усадьбы Клодия. Куда все подевались? Вымерли, как динозавры? Эй, товарищи – рабы, хозяйка вернулась!

Тишина и покой, хоть бы кто ответил. И только, когда я уже умылась с дороги у знакомого ручейка, из зарослей букса показался смущенный Элиав, а за ним следовала раскрасневшаяся Аннея – рабыня Гая Мария, ну, или почти моя, кто теперь разберет. Э – э-э, да тут у нас, оказывается, любовь в самом разгаре.

Славная девушка начала хлопотать возле меня, принесла из дома подушки и помогла устроиться на широкой скамье, пока Элиав читал свою законченную пьесу. Дела у парня явно пошли в гору за время моего отсутствия. Его драму "Неравный брак" собираются ставить на римских подмостках, потому что отрывок уже обыграли на площади, и зрители были в полном восторге. Еще бы – такая "острая" тема! Гладиатор влюбился в знатную матрону, а она оказалась невестой самого консула.

Я велела Элиаву закрыть рот и дать покой моим бедным ушам. Тихо, тихо, Наташа – ты снова богиня, тебя ничто не может вывести из равновесия, тебе все нипочем. Кстати, а где наш прыткий сатир? Мапроник еще жив? Какая досада…

Прошло несколько дней, и понемногу я заново обжилась в своем новом – старом доме. Зря, я, беспокоилась о хлебе насущном, еду на всех нас приносили из соседней усадьбы. И каким же образом? Гай успел приказать, чтобы вместо безобразного пролома в стене установили аккуратные железные воротца, украшенные бронзовыми колокольчиками.

Я обнаружила их уже в первый вечер своего возвращения. Теперь можно быстро и культурно друг к другу в гости ходить… А, может, Гай вернется и велит снова замуровать стену, кто же знает, что теперь у него в голове.

Через неделю меня навестила Оливия, а ее «дорогой поэт», как обычно, отдыхал от любви, правда, Клодий успел передать для меня кучу приветов и наилучших пожеланий. Я даже начала подозревать, что неуемная римлянка подкармливает беднягу какой-то древней «Виагрой», ну, чего он целыми днями валяется в постели? В самом деле, уж не мог приехать и повидаться со мной.

Оливия привезла подарки и всякие римские новости. Первой заговорила о консуле:

– Его давно ожидают в Риме! Сенат в полном недоумении, пристало ли Каррону лично гоняться по лесам за последними беглыми рабами. Гай словно с цепи сорвался. Перевешал множество пленных, вдоль Аппиевой дороги приказал установить распятия, сотни гладиаторов будут преданы самой ужасной смерти. Я слышала, там уже собирается толпа любопытных зевак, завтра начнут прибивать первых…

Я судорожно вздохнула, кажется, мне воздуха не хватает… Какое все же, страшное время! Но Оливия, переключившись на меня, как нарочно, стала задавать непростые вопросы:

– Расскажи, расскажи! До меня дошли кое-какие слухи… Говорят, тебя захватили мятежники, ах, какое несчастье! Оказаться в их руках… о-о…

Я с недоумением смотрела на томное выражение лица Оливии, вдруг понимая, что для нее-то попасть в плен к рабам было бы лишь приключением, будоражащим душу. А вот что касается тела…

– Ну, же – расскажи! – умоляла она. – Для своего спасения ты отдалась одному из них, верно? Конечно, самому сильному мужчине? Их предводителю – сирийцу? Я слышала об этом Тире. Говорят, он очень красив – высокий и мускулистый, с черными глазами, что метали молнии, когда он ворочал мечом в теле врага. О Всемогущий Зевс! Как бы я хотела оказаться на твоем месте…

«Бедный Клодий! Тебя точно не хватит надолго…»

– Никому я не отдавалась, не сочиняй! Там был Дакос – ну, ты мне сама его подарила, он меня и защитил. Да и зачем я сдалась этим рабам, у них полно своих женщин, очень пылких и на все готовых.

Чтобы отвлечь подругу от своей персоны, мне срочно пришлось описать Оливии сцену любовной страсти, свидетельницей которой мне пришлось быть невольно в ночном саду. Я не жалела слов и вздохов, глядя в блестящие глаза матроны. Легко говорить, имея таких восторженных слушателей.

– … Потом она забралась к нему на колени и начала подпрыгивать, как коза. А бритоголовый мужик держал ее за пышную задницу и вонзал свой кожаный "гладиус" все глубже и глубже…

Неприличный рассказ прервался скорбным восклицанием со стороны:

– Госпожа, умоляю простить меня, но не так быстро, я не успею все записать!

Мы с возбужденной Оливией вместе оглянулись на Элиава, – у парня даже испарина выступила на лбу, так он торопился работать стилом по дощечке, натертой воском. Я и не предполагала, что нас так усердно подслушивают.

– А кто этот темноволосый Купидон? – в глазах Оливии загорелись алчные огоньки, а я со стоном повалилось на скамью, не зная, плакать мне или уже начинать смеяться.

Оливия велела своим слугам сбегать в соседнюю лавку за вином, и притом купить самое лучшее, а еще множество всякой снеди в придачу. Мы немного расслабились, что скрывать… К концу вечера Оливия уже обнимала Кромиха за шею, поскольку молодого грека я услала от греха подальше, пусть к Аннее своей идет, нечего с нами пьянствовать.

А вот чернокожий «Вулкан», похоже, был совершено не против разделить эту ночь на двоих с горячей матроной. Да пусть делают, что хотят, я отдыхала. Пила по глоточку прекрасное фалернское и почти радовалась жизни. Все у меня хорошо…

А потом словно из-под земли появился Клодий и тут такое началось! Он ни слова не говоря, закатил своей возлюбленной звонкую пощечину и велел немедленно собираться домой. Я-то думала, что Оливия вспылит и пошлет моего дядюшку ко всем демонам ночи, но матрона вдруг упала на колени и принялась самым натуральным образом умолять "Повелителя" о прощении.

Эх, кожаной плеточки им только не доставало! Я сначала испугалась, а потом живо смекнула, что вижу древнеримские ролевые игры. Клодий меня неуклюже обнял, поздравил непонятно с чем и сладкая парочка убралась восвояси. К великому сожалению Кромиха. Он-то уже губищу раскатал…

На следующий день мы с Элиавом выбрались в город. Конечно, в сопровождении Кромиха. Прогулку предложил грек, смущенно заметив, что хочет показать мне театр, где будет поставлена его трагедия. Я решила развеяться и нисколько не пожалела. Какое же это удовольствие бродить по уже знакомым улицам древнего города, еще не знавшего шума машин, не видевшего туристов с фотоаппаратами, хотя разноголосой и пестрой толпы приезжих хватало и сейчас.

Корнелий Астепион – управляющий не самым захудалым в Риме театром, встретил нас очень радушно, хотя мы и помешали репетиции. Узнав мое имя, мужчина почему-то невероятно обрадовался и рассыпался в комплиментах. Но не столько моей внешности, сколько преданности и отваге. Я попросила Астепиона разъяснить свои слова и узнала много о себе интересного.

Оказывается, весь город уверен, что Наталия Русса – бедная девушка из далекой провинции так беззаветно полюбила консула Каррона, что отправилась вслед за ним в военный поход, претерпела муки плена, ловко ускользнула из рук мятежников и поклялась соединить свою судьбу лишь с одним мужчиной в Империи, ну и за ее пределами, вероятно. Угадайте с кем? И так ясно…

И теперь великие достоинства моей скромной особы обсуждают чуть ли не во дворце императора, ходят слухи, что, на самом-то деле, я – царица малочисленного древнего народа в изгнании и веду свой род едва ли не от самих Богов. Какая прелесть!

Этот Астепион умел болтать не хуже меня, и даже гораздо заковыристей, а под конец своего монолога вдруг вкрадчиво попросил продать ему Элиава. Я заглянула в страдающие глаза молодого грека и моментально приняла решение:

– Дорогой мой, Элиав, пойдем-ка, подпишем декларацию о твоей свободе, восстановим маленькую справедливость. Отныне ты сам по себе и никто тебя эксплуатировать не может. Будешь меня за это пускать на свои премьеры бесплатно.

Моя скромность трещала по швам от натиска еще одного красноречивого юноши, парень был благодарен и счастлив до слез. Ему не плохо жилось с нами, но раб, он и во дворце раб, а теперь Элиав станет моим вольноотпущенником, почти полноправным гражданином Рима.

Через полчаса мы уже были рядом с Базиликой Правосудия, зашли к местному адвокату и тут выяснилось, что у меня нет денег для уплаты небольшой пошлины и вознаграждения «юристу». Какое счастье иметь под рукой богатых рабов! Кромих с Элиавом вывернули свои «карманы» и в складчину собрали необходимую сумму денариев. Итак, талантливый грек свободен, а я теперь владею лишь Мапроником и, чувствую, что этот крест будет висеть на моей доброй шее еще долгие годы.

Элиав торопился обрадовать свою Аннею, кажется, у них, все серьезно. Я от души пожелала парню всяческих благ, попросила не забывать прежнюю госпожу и навещать нас, как можно чаще. Элиав задался целью поскорее накопить денег, чтобы выкупить у Каррона свою голубоглазую подружку. Я бы им, конечно, помогла, да вот ничего просить у консула не хочу.

И отказаться от помощи малодушно не могу – нас все это время кормят из его дома. А я за обе щеки уплетаю всякие вкусности вроде цесарок по-этрусски и телятины, жареной кусками по-самнитски, менатской ветчины и гусиной печенки с берегов Дуная. Я утешаю свою совесть тем, что это предназначалось для Кромиха, он же дан мне на время, его-то Каррон точно обязан кормить. Но Кромих равнодушен к финикам, засахаренным в меду и керкирским лимонам… зато сладкое изюмное вино с Крита мы всегда выпивали вместе.

– За Родину… и за Рим, приютивший скитальцев.

* * *

Прошло еще несколько дней. От скуки я выпросила у Игара немного монет и купила краски. Сама разрисую стены своей мрачноватой комнатушки, уже придумала, что изображу – русские березки и пару елочек. Да, и еще пенек, обросший мхом и непременно огромный папоротник рядом. Пусть потом археологи эти фрески обнаружат и удивятся, может, еще понаписать чего, вроде – привет потомкам, я из России, век двадцать первый, машина времени сломалась… Наверно, лишнее, а хочется порой пошутить.

Кромих мне помогал, ему тоже было скучно. Ну, разумеется, я попробовала и у него взять интервью, но вышла одна морока. Все мои вопросы нубийца почему-то дико смешили, он вовсе перестал на них отвечать и вместо этого запел песню на чужом языке. А я стала подпевать ему в тон: «Во поле береза стояла, во поле кудрявая стояла…»

Вот это было зрелище!

– Кромих, ты хочешь домой?

– Я не знаю, госпожа, я тут привык. Господин спас мою жизнь, и я буду служить ему до последнего вздоха. И тебе тоже.

Вот это, наверно, и есть настоящая преданность. "До последнего вздоха…"

– А я-то здесь при чем?

– Ты женщина моего Господина. Он скоро вернется к тебе.

– Это вряд ли… Он на меня сердит.

Кромих опять улыбался и качал головой, а потом с самым серьезным видом принялся подрисовывать рядом с моей русской елочкой что-то смутно похожее на пальму. Я не стала ему мешать. Остановила, лишь когда под пальмой появилось нечто, смахивающее на крокодила. Это было уж слишком, мне еще спать в этой комнате, не надо мне зубастых рептилий под боком.

А по вечерам, когда солнце стремительно опускалось за горизонт, я долго качалась на качелях, что представляли собой гамак, усовершенствованный Кромихом. Спокойные это были часы незадолго до заката… Мапроник, по обыкновению, уже дрых где-то в ореховых кустах, нубиец сидел прямо на траве рядом с качелями и гудел свои африканские мантры, а я следила взглядом за темнеющим небом и думала всякую чепуху. Конечно, о сыне гордого Рима и еще о нем – диком, гордом фракийце…

Наверно, до конца дней своих не забуду его блестящие карие глаза, в глубине которых прячется боль, его прикосновения – то ласковые, но настойчивые. Я хотела бы стереть из памяти ночь в беседке, увитой плющом, но как это сделать? Боги, сохраните ему жизнь! Пусть он найдет свое счастье, я не желаю ему зла. Но если… если Гай привезет мне его голову, я начну ненавидеть соседа и неудавшегося жениха.

– Господин!

Я открыла глаза, очнувшись от невеселых дум, и рассеянно посмотрела на Кромиха. Кого он зовет? Какой еще господин?

Нубиец уже был на ногах и широко улыбался, показывая куда-то за мою спину. Я тотчас обернулась и увидела Гая. Он стоял у стены, в нескольких шагах от моих качелей и смотрел на меня так, словно видел впервые, настороженно и немного свысока.

– Здравствуй, Наталия.

Ох, уж мне эти римские церемонии…

– Здравствуй, консул Гай Марий Каррон. Давно ли ты в Риме?

– Я вернулся еще до полудня, но лишь сейчас, завершив все дела, смог войти наконец в свой дом. Почему я тебя там не встретил, Наталия?

Начинается… Я обреченно склонила голову и повалилась на плетеное сиденье качели. Ну, что же, давай, поговорим, любимый.

– Ты сам сказал, что видеть меня не хочешь. В таком случае, зачем мне жить у тебя? Мне и мой домик нравится, спасибо, ведь это благодаря тебе я обрела здесь уютное гнездышко.

– Ты обещала расплачиваться за него всю жизнь или уже забыла свое слово?

– Так ты пришел взыскать с меня долги? Ну, знаешь ли…

Я спрыгнула с качелей вне себя от возмущения. Какая наглость! Явился ко мне с такими запросами. Не позволю над собой издеваться.

– Забирай! Все забирай, ничего твоего мне не надо! Я голой на улицу выйду, чтобы никто не сказал, что я что-то от тебя поимела, хотя нет… мне Оливия платье дарила, вот только его и возьму. Сейчас же уйду, все равно куда, дом тебе оставлю. И не смей меня ни в чем упрекать, слышишь? Никогда тебе не прощу, как ты сказал тогда – «моего ребенка», а если и был ребенок, так «наш», и мой тоже, ясно тебе?

Мне тоже было больно и плохо, если бы я хоть на миг догадывалась, что стану мамой, никуда бы не рванула из дома. А я хотела к тебе, видеть тебя хотела, я волновалась… А ты только о себе и думаешь, о своих удовольствиях и мечтах. А, что у меня в душе делается, тебе все равно? Ты грубый, бесчувственный… нет, не подходи даже, не трогай меня, пусти. Кромих, ты обязан меня защищать, Кромих… что ты стоишь, дубина, останови его!

– Но он же Господин, я не могу!

Обойдя ухмыляющегося нубийца, Каррон схватил меня в объятия и приподнял над землей. Его синие глаза смотрели сурово, но в них не было злости или презрения, только холодная решимость.

Я продолжала протестовать, задыхаясь от горечи и обиды:

– Пусти!

– Я не умею красиво говорить…

– Это заметно!

– Скажу лишь одно – ты мне нужна. Я люблю тебя и никуда не отпущу, никому не отдам. Я не хотел тебя обижать, не хотел, чтобы ты страдала, но когда Аттикс поведал о ребенке, я чуть разум не потерял от горя. И просто обезумел, когда представил тебя ночью с этим… Я желал одного, добраться до фракийца и растерзать его на твоих глазах. Я готов был рыть землю, чтобы найти его след, но он ускользнул. Мне так хотелось вернуться к тебе, успокоить, прижать к груди, но разве я мог… Сначала я должен был отомстить за нас.

– Я понимаю тебя, но пойми и ты – Дакос меня спас, защитил от своих людей, а потом показал дорогу к солдатам. Если бы не он, меня бы точно замучили, я бы не пережила той ночи.

– По твоему, я благодарить его должен?! – взревел Каррон.

– Послушай, – мягко продолжила я. – Он мог меня убить. Но я жива. И больше не желаю говорить о других людях. Не хочешь меня видеть – пожалуйста, иди в свой дом и отдыхай от долгого похода. Почивай на лаврах. Ты – герой, тебе весь Рим рукоплещет. А я уж как-нибудь…

– Присмотрела себе нового спонсора? – сквозь зубы процедил Каррон.

– Ты – что, болен? Когда бы я успела? Кромих с меня глаз не спускает.

– Конечно, я же ему приказал!

– Я вижу, что ты очень несдержанный, нервный, импульсивный человек, Гай Марий! Прежде, я думала о тебе иначе. Ты казался спокойным и рассудительным, я таким тебя и полюбила, но как ты сейчас себя показал… Видят Боги, я начинаю тебя бояться!

После этих слов он медленно ослабил хватку и вернул мои ноги на землю. На лице Гая промелькнуло беспокойство, а вот я чувствовала свою полнейшую правоту. Лучше на берегу договориться, раз и навсегда, а то, и правда, запрет меня в доме без права голоса, как наложницу, а мне это надо?

– Что же ты сделала со мной, женщина! – вдруг застонал Гай. – Я прежде таким не был. Я никогда не проявлял излишней жестокости, я не помню, чтобы испытывал подобную сжигающую сердце ревность. А ты пробудила в моей душе всех демонов разом. Не-ет, я не дам тебе улизнуть, будешь только моя, хочешь того или не хочешь. Мы сейчас же вернемся в мой дом, где тебе и положено находиться!

– С какой это стати я должна жить у тебя?

– Ты моя невеста, это знает весь Рим! Ты почти жена мне и скоро ею станешь по закону!

– Так тебя твоя репутация волнует, что решат друзья – сенаторы и прочие канцелярские крысы? Да, в городе сейчас обо мне хорошо говорят, а если бы меня осуждали, грязью кидали – ты бы от меня отказался? Ответь честно и прямо, тебе важно чужое мнение, да?

– Мне важна ты!

Последнюю фразу Гай произнес слишком громко… Из кустов раздалось недовольное ворчание, кажется, мы разбудили старого сатира. Зато Кромих устало вздохнул, уселся под дерево и, запрокинув руки за голову, как ни в чем не бывало, затянул свою чудную гортанную песню.

Мы с Гаем снова посмотрели друг на друга, и теперь гораздо спокойнее, почему-то я устала спорить и ругаться. Сорокалетних мужчин уже не переделать… напрасный труд. Гай – такой, какой есть, он древнеримский военный и этот факт многое объясняет. А я? Чего я хочу от него?

Если уж совсем честно… я хочу, чтобы он взял меня на руки и отнес в свой дом, положил на свою постель и лег рядом. Хочу, чтобы он поцеловал мое лицо – поочередно лоб, нос, щеки и подбородок, потом ласково сказал мне что-нибудь хорошее, например, что любит меня и страшно скучал. А теперь я рядом и все хорошо… Тогда, почему бы и мне не сказать ему об этом же самом? Я могу начать первой.

– Знаешь, Гай… я тебя ждала. Давай мириться как дети. Просто возьмемся за руки и пообещаем, что больше никаких ссор. Хочешь так?

Я протянула ему раскрытые ладони и он сразу же взял их в свои. А потом мы обнялись, и все остальное потеряло значение. Все потом, все неважно. Есть только мы, и ночь впереди будет целиком наша.

## Глава 20. Ночь благосклонна

> Тогда я воскликну: «Где же
> Ты, созданная из огня?
> Ты видишь, взоры всё те же,
> Всё та же песнь у меня.
> Делюсь я с тобою властью,
> Слуга твоей красоты,
> За то, что полное счастье,
> Последнее счастье – ты!»

> Н. Гумилев

Мы пробрались в ограду консула через воротца в стене, прошли через неухоженный сад и оказались дома. Никто из встреченных нами слуг не был удивлен, увидев нас вместе. Игар низко склонился перед хозяином, а потом отпустил поклон и моей особе. В ответ я тоже кивнула головой, улыбаясь. Гай обратился ко мне, внимательно заглядывая в глаза:

– Ты голодна?

– Нет.

– Может, хочешь пройти в термы?

– А ты?

– И я с тобой. Слишком долго меня не было рядом. Но сегодня ночь будет благосклонна к нам.

– Почти две недели прошло…

– Слишком долго…

Мы наслаждались теплой водой, лежа в широкой купели. Я прижималась спиной к груди Гая, и он обнимал меня, обхватив руками так крепко, словно боялся, что я вдруг исчезну. Мы мало говорили вслух, перейдя на язык прикосновений, сейчас это было правильней всего. Я прикрыла глаза и удобно разместила голову на плече мужчины. Вот мое место, отныне и навсегда. Здесь мне уютно и безопасно, тепло и комфортно.

"Я всегда хочу ощущать рядом твое сильное, надежное плечо. Знать, что ты всегда выслушаешь меня и поддержишь, прогонишь любую тревогу, никогда не предашь. В это мне хочется верить, Гай, потому что я люблю тебя, мой суровый римлянин… мой любимый солдат".

А потом я повернулась лицом к нему и увидела его улыбку. Все как прежде, словно и не было этих страшных дней, словно нас миновали обиды и упреки. И мы не расставались ни на час. Воистину, эта ночь благосклонна.

– Я люблю тебя, женщина.

– Я люблю тебя, мужчина.

Мы наслаждались друг другом прямо в ароматной воде, щедро расплескав ее на мраморный пол вокруг. И это был мой триумф, моя победа и награда одновременно. А потом словно по волшебству оказались в нашей спальне, на ложе усыпанном розовыми лепестками, по обеим сторонам которого дымились курильни с благовониями. Аромат сандала и мирры будил желания и умиротворял одновременно. Пришло время для ласк и покоя.

– Не могу насытиться тобой, Наталия, хочу брать тебя снова и снова – всю ночь!

– Однако же вы самонадеянны, консул!

– Конечно, иначе консулом я бы не стал.

– Римляне все такие самонадеянные…

– Но ведь не все же римляне – консулы…

Я лежала на его груди и рассеянно поглаживала мускулистый теплый живот.

– Ты, прав, дорогой! Гай, а тот легионер обрадовался?

– Какой еще легионер? – недовольно пробурчал он.

– Ну, тот – Луций, я просила наградить его, помнишь…

– Да-а, Руф сказал, что он отважно сражался и не раз показал свою доблесть в деле. К тому же дисциплинирован, а это ценное качество для солдата.

– Хорошо… – благодарно вздохнула я с чувством выполненного долга.

– О каких еще мужчинах ты думаешь, лежа рядом со мной? – усмехнулся Гай, пытаясь изобразить обиду на загоревшем лице.

– Ну-у… а ты не будешь сердиться? Гай, я дала свободу Элиаву, а он хочет быть с Аннеей, она твоя рабыня и я подумала, что…

– Если это войдет у тебя в привычку, ты меня совсем без слуг оставишь, женщина? Кто тогда будет готовить для нас ванну? Ходить за едой? Убирать комнаты?

И тут я решила схитрить:

– Дело касается лишь этой девчонки. Она молоденькая и милая, не хочу, чтобы вертелась у тебя на глазах! Я немного ревную.

– Хм… мне нравится…

Его плоть заметно напряглась под моими шаловливыми руками, может, приложить усилия губ и тогда все мои просьбы будут выполнены. Но следует еще немного подразнить его.

– Кто нравится? Голубоглазые девчонки, да? Я заметила…

– Мне нравится только одна голубоглазая девушка, и, хвала Юпитеру, она сейчас рядом. Такая гладенькая и беленькая…

«Нет, нет, пожалуйста, только не овечка…» У меня вдруг заныло что-то в груди и перехватило дыхание. Каррон даже привстал с постели:

– Что с тобой? Ты стала бледна, может, лекаря позвать?

– Нет, Гай, просто мне было так страшно, так плохо без тебя. Никогда больше не оставляй меня одну, пожалуйста.

Он задумчиво потер переносицу, сомкнув широкие брови:

– Цезарь может снова отправить меня в поход, но я знаю, чем занять тебя, чтобы ты не скучала. Нужно сделать так, чтобы ты была не одна. Тебе нужен младенец.

– Интересная мысль! – вытерев со лба внезапную испарину, я попыталась рассмеяться.

– Тогда нужно поскорее заняться делом, – вдохновенно воскликнул заботливый супруг.

– Но дети не получаются скоро, я же не кошка тебе…

– Ты – моя львица!

– Мр-р… Значит, ты – лев, а кто бы еще осмелился полюбить царицу зверей?

– Ты верно сказала, божественная!

На утро нас разбудили известием из дворца Тиберия. Император хотел видеть консула, кажется, Каррону сегодня вручат еще одну важную государственную награду. Пришлось нам опять ненадолго проститься, ехать с Гаем я отказалась наотрез. Как-нибудь в другой раз, наслышана я о римских Цезарях, увольте, увольте!

Пока мой мужчина отсутствовал, я села за личные записи. Дополнила текст новой главой и вдруг сами собой начали рифмоваться строки. Этак поживешь в Риме и тоже станешь поэтом. Кажется, из моих записок выйдет отличный любовный роман, надо будет посоветоваться с Элиавом, не знает ли он подходящего издателя.

Пройдет какое-то время и мы непременно посетим Кордацию. Я думаю, там, и правда, можно хорошо провести жаркое лето, особенно с ребятишками. Я хочу двоих – мальчика и девочку. Возможно, я даже осмелюсь когда-нибудь заглянуть в беседку, увитую плющом, кто знает, может, под скамьей все еще валяются сухие гранатовые корки и косточки персиков…

* * *

Занятой приятными грезами, Наталии было невдомек, что Гай Марий еще неделю назад приказал тщательно очистить виллу от малейшего следа нашествия мятежников. Беседку в глубине сада консул тоже велел убрать, а на ее месте распорядился высадить розовые кусты. Ничто не должно печалить любимую женщину, а плющ, говорят, порой наводит тоску и дурные сны.

Каррон ничему не позволит нарушить покой его драгоценной невесты, значит, от темно – зеленых вьющихся лиан нужно избавиться.

Так и случилось.

## Глава 20. Carpe diem. «Лови день»

Самую тяжелую часть этих суток я провела в специальном родовом кресле – в подставке, сплетенной из лозы с отверстием для принятия младенца. Причем, к ножке кресла была привязана живая курица, чье трепыхание, по словам повитухи, должно было облегчить и ускорить процесс появления маленького римлянина.

– Домиция, как он? Ну, что ты молчишь, отвечай скорее, он дышит?

– Сейчас, сейчас, госпожа, будет дышать…

Услышав наконец громкий писк и недовольное хныканье, я с облегчением повалилась на сложенное в изголовье покрывало. О, Боги, я справилась, а уж думала, придется в муках покинуть сей скорбный мир.

– Домиция, он здоров? Это же мальчик, верно? Да, какая мне разница, лишь бы был живой и здоровенький!

– Мальчик, мальчик, не тревожься, госпожа, все хорошо.

– Смотри, не урони! Держи осторожно, как ты его вертишь? Ты что это делаешь с ним, осторожнее!

Но Домиция только посмеивалась над моим страхом. Опытная акушерка осторожно обтерла тельце ребенка влажной тряпицей, смазала его мягкий затылок кашицей из незрелого винограда, легонько помассировала все крохотные суставчики с теплым маслицем и присыпала складочки толченым мирром, а лишь потом завернула в тонкое полотно.

– Гаю уже сказали? Где он сейчас? Дома?

– Лежите, госпожа, вам нельзя подниматься, ему сообщат.

Кажется, пожилая женщина и сама была на седьмом небе от счастья, что все разрешилось так благополучно, шутка ли, принимать младенца самого консула. А вот я продолжала ныть:

– Он его Марий хочет назвать, в честь деда. А я хочу Маркус – Марк, красиво, правда? Покажи, покажи, дай его мне скорее…

– Госпожа, мне нужно забрать ребенка.

– Зачем?

– Отнести его к отцу, чтобы он принял сына.

– А-а-а, я знаю… ну… иди, только верни его мне скорее.

– Господин сам принесет, никто в этом не сомневается.

«Еще бы! Пусть только попробует сомневаться…»

Ох, уж эта странная римская традиция, уходящая в глубь веков! Новорожденного младенца положат на пол у ног отца и тот еще решает, взять его на руки или отказаться. Если примет малыша и поднимет над головой в присутствии родных и друзей, этот жест будет означать, что ребенок – законный член семьи, а если же нет…

– Домиция, а у тебя такие случаи бывали?

– Тебе не нужно думать о печальном, госпожа, но случалось всякое. Один сенатор отказался от дочери, потому что она появилась на свет с большим родимым пятном на лице, мужчина решил, что жена путалась с рабом-бербером.

– И что стало с девочкой?

– Малышку отнесли на Овощной рынок к Молочной колонне, куда же еще… Там каждый день собирают подкидышей нарочные люди. Незавидна судьба этих младенцев, но не тревожься, госпожа. Отдыхай, набирайся сил, скоро будешь кормить малютку, а имя ему должен выбрать отец, так правильнее. Вот родишь дочку, тогда сама решишь, как назвать – по имени отца или деда Каррона.

Слова Домиции о брошенных малышах вызвали бурный отклик в моей душе. Вот немного поправлюсь и займусь обустройством приюта для таких младенцев. Думаю, Гай сумеет мне помочь или вместе составим какое-нибудь прошение на имя Сената, связи у нас есть, подключим Оливию. У нее доброе сердце и нет своих деток. В голове у меня уже завертелись планы один другого масштабнее. Впереди много дел…

Когда супруг принес нашего сына обратно, я не могла сдержать слез и, кажется, Гай сам был очень растроган. Он так ожидал этой минуты, последние дни не расставался со мной, а если нужно было отлучиться, за моей спиной черной тенью вырастал верный Кромих.

А еще вчера наш дом осаждала Оливия, она рассмешила меня рассказами об их с Клодием путешествии в Грецию, так забавно описала сценки Олимпийских игр, а точнее все достоинства обнаженных атлетов, что я разволновалась. Гаю срочно пришлось посылать за повитухой.

Первые два часа Оливия даже была рядом и держала за руку, а потом меня стали раздражать ее причитания, я обозвала ее старой коровой – матрона, похоже, всерьез обиделась. Надо бы помириться… Оливия искренне беспокоилась обо мне, даже подарила местный амулет будущих мамочек – орлиный камень.

Он от природы полый внутри, но в нем заключен еще один – подобие беременной женщины, носящей внутри истинную драгоценность. Я и сейчас держу этот нежно-розовый округлый камешек на красной шерстяной нитке на шее. А на столике у кровати у меня разложены обереги из малахита. Говорят, они способствуют спокойному детскому сну, значит, еще пригодятся.

Я протянула руки за мальчиком, но Гай передал ребенка акушерке.

– У меня есть подарок, Наталия. Пусть он охраняет тебя и нашего сына от злых духов и дурного глаза.

На моей руке отказался золотой браслет поистине филигранной работы, застежки представляли собой две львиные головы, обращенные друг к другу, с глазами из маленьких изумрудов. Гай знал, что мне нравятся эти камни, у меня уже есть серьги и колье – подарок супруга на нашу свадьбу. Теперь вот этот прекрасный браслет, хвала богам, я счастливая женщина, что у меня такой внимательный и чуткий муж.

– Спасибо, Гай! Чудесный подарок.

– Ты родила мне сына. Продолжила меня в нем и никакие подарки не сравнятся с моей благодарностью тебе, женщина.

Каррон встал на колени перед постелью и поцеловал мою, все еще дрожащую ладонь. Вот когда начинаешь чувствовать себя богиней.

А через месяц совершенно неожиданно я получила еще один странный дар. Мы с маленьким Марием отдыхали в саду на качелях, когда Артик передал мне сверток.

– Что здесь? – удивилась я.

Поклонившись, раб объяснил:

– Там горбун у ворот топтался, сказал, чтобы я отнес это тебе, госпожа.

Кромих недоверчиво склонил голову набок и прищурился.

– Не трогай, я сам.

– Но подожди, я хочу знать… Кто мог послал такое? О-о! Это чья-то шутка или Оливия передает привет! С нее станется.

На темной ладони Кромиха лежал бронзовый фаллос на кожаном шнурке. Нубиец вскинул брови и одобрительно поцокал языком. Но я сразу догадалась, чей это может быть дар и сердце неистово забилось.

– Дай-ка сюда! И не смей говорить господину. Слышишь, ему не понравится, Гай станет ворчать.

– Ничего не скажу, но велю удвоить охрану дома! – грозно предупредил Кромих.

Мы посмотрели в глаза друг другу – поняли все без слов. Потом нубиец отошел от нас, а я сжала маленький амулетик в руке и возблагодарила богов. За то, что когда-то спасли мне жизнь, за то, что вернули мне Гая, за моего дорогого сына и мир в нашем доме.

А еще я была рада, что мужчине с карими глазами все-таки удалось выжить на той войне за свободу человека. На обороте амулетика были выбиты слова по латыни.

Carpe diem (Лови день).

Я долго думала об этой короткой фразе, а к вечеру увиделась с одним старым другом. Еще один бывший раб зашел передать мне свою новую пьесу.

– Приветствую тебя, Элиав! Так хорошо, что ты навестил нас сегодня. Скажи, что могут означать слова – «Лови день», если они выбиты на статуэтке или написаны над рисунком.

– Это слова Горация, госпожа: «Лови день, радуйся каждому мгновению жизни, ибо оно неповторимо! Не печалься о прошлом, не заботься о будущем, живи в настоящем и познаешь счастье».

Так я и поступлю. А сейчас передам уснувшего сына служанке, пусть отнесет Марка в колыбель. У меня есть немного свободного времени, и я с удовольствием продолжу свои записи, тем более, что их накопилось уже на солидный роман.

Я считаю, что у моей книги будет немало поклонников, ведь жанр откровенных любовных историй здесь пока не очень распространен, в отличие от любопытных рисунков и граффити. Конечно, некоторые аспекты моей биографии я благоразумно утаю, но смело напишу, что свою книгу посвящаю синеглазому брюнету, покорившему мое сердце с первого взгляда.

Я увековечу тебя, любимый,
Прости, дорогой, что не в бронзе.
Я увековечу тебя, любимый,
В пока что не изданной прозе.
И в стихах тебя увековечу я -
В одах и в едких пасквилях,
С утра и до позднего вечера
На рифмы себя растаскивая.
А ты же, всегда критикующий,
Нрав не кроткий мой, не овечий,
В детях и внуках будущих -
Ты меня уже увековечил.

И еще одно римское высказывание так понравилось мне, что я велела написать его крупными буквами над пологом нашей постели:

> Amor omnia vincit

> Любовь превыше всего

Я согласна. Так пусть эта любовь живет в мире, где не будет войн, ведь тогда возлюбленным не придется расставаться по чужой злой воле.

Да будет так!

* * *

Уважаемые читатели!

Благодарю за ваше внимание!


Надеюсь, история оставила хорошее впечатление. Познакомьтесь со второй книгой о древнеримских приключениях уже другой героини из нашего времени.

"Честь преторианца"


Дальше бонусный рассказ о том, что случилось в фракийским воином после расставания с Наталией

Фракийский волк и чужестранка

(Размышления юного Стратия)


Я считаю, что мне повезло в жизни. Да, я негодный раб, но господин хорошо обращается со мной и никогда не наказывает слишком жестоко. А те затрещины и оплеухи, что получаю, я вполне заслужил, надо быть расторопней и гораздо лучше угождать моему доброму хозяину.

Раньше господин Закий тоже был рабом, и не просто каким-то каменотесом или уборщиком, а настоящим гладиатором и получил свободу благодаря многочисленным победам на арене. Потом Закий сам основал школу, куда собрал всех лучших бойцов и немного подготовленных рабов, чтобы они могли хорошо тренироваться и выступать за большие деньги.

Господина Закия ценят даже в Риме, Помпеях и Остии. Везде знают, что его гладиаторы могут показать красивые поединки и умереть достойно, если так будет угодно богам.

А у меня теперь появился еще один хозяин, он относится ко мне даже добрее, делится едой и частенько шутит. Этот человек родом из тех же земель, что и господин Закий, тоже страдал в оковах, но ему подарили свободу.

Он пришел к нам три месяца назад со стороны Казилина и был весь изранен, похоже, на него напали разбойники, отобрали кошель с деньгами и жестоко избили. После восстания рабов на дорогах неспокойно. Наверно, врагов было слишком много, потому что этот человек очень сильный и вполне мог бы себя защитить. Он не сказал нам своего имени, но все теперь зовут его просто Волк. Так распорядился Закий. Они очень подружились, потому что оказались соплеменниками.

Закий велел мне прислуживать Волку, и я боялся поначалу, но потом понял, что он не злой, хотя лицо у него всегда мрачное и суровое. Я думал, он будет бить меня за любую провинность и старался изо всех сил не злить Волка, а ведь мне приходилось перевязывать его раны и смазывать их бальзамом, что приготовил наш лекарь Алиф.

Волк быстро поправлялся и вскоре смог хорошо держать в руке меч. Господин Закий был очень удивлен, когда увидел, как умело его новый знакомый обращается с клинком. Он тотчас сам взял фракийскую изогнутую «сику» и попросил новенького показать все свое мастерство. И даже одной левой рукой Волк заставил хозяина попотеть, топчась на стертых плитках дворика. Выяснилось, что чужак – отличный воин и был гладиатором, тогда хозяин его еще больше зауважал.

Потом фракиец поправился, и Закий сделал его своим помощником, советовался с ним во всем и выделял среди прочих слуг. Мне тоже стало жить спокойнее, потому что теперь я много времени проводил с Волком – он пару раз заступался за меня перед хозяином.

Я мал ростом и телом слаб, вряд ли из меня получится хороший боец, зато я умею все слушать и запоминать, а потом пересказывать другим и еще я отлично стираю одежду и навожу порядок в комнате. Я стараюсь быть полезен второму господину, потому что он меня защищает. Однажды Изам – раб из сардов стал задирать меня и даже больно ухватил ухо, но Волк поднял парня за шиворот и хорошенько встряхнул, так что теперь никто не пытается ко мне лезть. Я рад. Хорошо иметь таких добрых хозяев.

Я уже говорил, что Закий ценит Волка и хочет, чтобы ему у нас жилось хорошо, он даже предлагал ему любую рабыню на выбор, ну, всем мужчинам бывает нужна женщина, я же знаю. Только Волк отказался, потому что ему одна уже нравилась и ничего доброго из этого не вышло.

Я так и подозреваю, что от женщин одни неприятности и, конечно, когда вырасту, связываться с ними не буду. Если так можно. Я сказал об этом Волку, а он стал смеяться и похлопал меня по плечу. Он еще пояснил, что женщины – это радость, даже если и боль. Это было непонятно. Волк тогда стал грустный и добавил, что не может забыть женщину со светлыми волосами и белой кожей, а еще у нее голубые глаза, как небо, и взгляд царицы. Ну, ясно, царицу-то и я бы не забыл!

Мне очень хотелось помочь своему новому хозяину и я нарочно обежал всех молодых девушек в нашей усадьбе. Ни у кого не было светлых волос, а смотрели они сердито или испуганно. Где бы найти царицу для моего доброго Волка… Правда, скоро появилась у нас тут одна, что даже очень подходила под описание, но она была очень странная и вела себя поначалу дико.

А вообще, мы жили все дружно, пока в доме не поселилась эта новая девчонка. И кто знает, откуда она свалилась на мою голову, да – да, именно на мою! Если бы я тогда представлял, какой у нее скверный характер, и как она будет дразнить моего хозяина, ни за что бы ее не привел к нам из леса.

Она, видите ли, заблудилась! А я оказался на ее пути и показал дорогу до усадьбы Закия. Девчонка назвалась Юлией, прямо как важная госпожа, и поначалу казалась добренькой, что мне даже понравилась. Глазищи у нее точно огромные и прозрачные, как камешек на перстне у господина. Девчонка была очень удивлена, таращилась по сторонам и даже рот открывала, как рыба. А потом начала задавать глупые вопросы, что это у нас за страна и где полицейский участок.

Еще и год не знает, точно совсем маленькая, наверно, у нее какая-то болезнь с головой и ее выгнали из дома, вот она и бродила по лесу. Эх, надо было ее там и оставить! С ней потом было столько хлопот. Когда я привел ее к хозяину, она начала реветь и умолять, чтобы ее отпустили домой. А где она живет, толком сказать не может, и правда, дурочка.

Повезло ей, что Закий у нас хороший человек и всех жалеет, потому что и сам горя хлебнул, у него даже след от ошейника есть, он гордится им и не прячет. Закий решил оставить девушку в доме, пусть успокоится, а там за ней, может быть, кто-то придет, есть еще мысли, что на эту Юлию напали и плохо с ней обошлись, отчего она повредилась в уме и все забыла о своих родных.

По всему видно, что девушка из богатой семьи, у нее ручки маленькие и чистые, а говорит она, не умолкая, и очень складно, только непонятно о чем. Будто легенды рассказывает – о летающей большой птице, на которой она куда-то долго добиралась, а потом пошла на прогулку и оказалась на месте разрушенного храма, что много лет мечтала увидеть, а потом у нее все перед глазами потемнело и она проснулась в лесу, испугалась и стала звать на помощь, а я ее услыхал.

Ох, как она всех замучила в первые дни! Хотела куда-то удрать, ругалась и даже и обзывала нас какой-то сектой, просила те-ле-фон, я такое слово и не знаю, будто название города. Потом она опять ревела и сказала, что не будет есть, чтобы с голоду умереть, но хозяин пригрозил ей кнутом, тогда Юлия вдруг стала вести себя гораздо тише. Так я и знал, что с женщинами нужно держаться строго и сразу им показать, что мужчина главнее. Иначе они живо сядут на шею и станут нами помыкать, такое я тоже слышал.

Но постепенно эта новенькая девица привыкла, присмирела и стала по дому помогать. Хозяин ей скоро дал понять, что даром кормить не собирается. Так ведь она даже попыталась командовать, сказала, что мы плохо чистим посуду и готовим на грязной кухне. Будто оттого можно заболеть, а лечиться мы не умеем. Вот глупая!

И ужасная трусиха. Когда она первый раз увидела моего Волка, то вскрикнула, прыгнула назад и забежала в дом. Только потом еще выглядывала из окна с любопытством. Волк тоже на нее долго смотрел и, вообще, стал очень задумчивый, наверно, эта Юлия напомнила ему ту, другую девушку, которая была подобна царице.

Со мной Юлия вела себя дружелюбно, хотя чуточку свысока, будто я маленький совсем, а она взрослая. Я, конечно, понимаю, что она старше, но это не дает ей право меня мальчиком называть, я так и сказал, что меня зовут Стратий, а никак не мальчик. И если верить рассказу бабки Нидии, мой отец был ученым греком, но его продали, когда я еще не умел ходить.

Я вырасту, заслужу свободу и найду моего отца, так я Юлии и сказал, а она грустно вздохнула и хотела меня поцеловать в голову, да я не дался, еще чего выдумала! И так, все носятся с ней, и хозяин велел, чтобы ее не обижали, он вдруг решил, что она – лесная нимфа дриада. На нее боги прогневались и отправили пожить к людям. Я бы поверил, что она кого-то разозлила, она здорово это умеет.

Я сам скоро ее возненавидел, потому что она осмелела настолько, что стала посмеиваться над Волком. Это просто удивительно, как он все терпел. И даже не шутил и не улыбался, как с другими женщинами при доме. Только смотрел на эту Юлию пристально, будто что-то задумал. Ага, мне кажется, он ее хочет проучить, так и надо сделать. Просто странно, до чего хозяин к ней расположен, я сначала думал, что он спит с ней по ночам, но этого бы Фрия не позволила, она давно с господином и умеет его собой порадовать.

Фрия тоже рабыня, но чувствует себя в усадьбе как хозяйка, потому что живет с Закием и он ей доволен. Она сначала шипела на Юлию, но потом они каким-то чудом подружились и уже скоро стали смеяться вместе. Юлия умеет болтать языком, а Фрия молчунья, но себе на уме и кулак у нее тяжелый. Чем ей могла угодить эта чужестранка, не понимаю?

Да, еще говорят, что Юлия из другой страны, далеко от Империи, когда она начинает про свой дом рассказывать, то всегда ревет, а Фрия успокаивает ее и жалеет. Наверно, Юлия для нее как дочка, своих-то детей нет.

А Волк стал в последнее время совсем печальный и даже мало ест, хотя ему надо больше сил для занятий. Он стал тренировать гладиаторов Закии, чтобы те дольше продержались на арене, когда придет их час. Волк много чего знает, я даже наблюдал за ним и выучил пару секретных приемов, у меня цепкая память, мне достаточно один раз увидеть.

Я сегодня громко похвалил Волка за его умения и показал, что я перенял от него, у меня же есть свой деревянный меч. Я только хотел позабавить хозяина, а он не смеялся, как обычно, а грустил. А потом к нам в комнату зашла Юлия и сказала, что принесла еду. Она поставила миски на стол, огляделась вокруг и начала ко всему придираться. Охала, что у нас тут беспорядок и вчерашняя посуда валяется, я, и правда, забыл ее отнести, а Волку-то все равно.

Еще она вдруг заявила, что мне надо бы чаще мыться и волосы расчесывать, иначе я скоро стану на пугало похож. Это было очень обидно слышать, я даже на Волка посмотрел с надеждой, что он заступится и прогонит эту девчонку прочь, она тут не нужна. Ишь, заявилась и ведет себя, как Госпожа! Надо бы ее наказать.

Но Волк почему-то не стал спорить, а сидел так же молча, не сводя с нее глаз. И тогда девчонка отчего-то рассердилась и стала ему выговаривать, почему это он молчит. Да она нам уже надоела. Вот пристала! Я думал, Волк тоже разозлится, а потом заметил, что он улыбается, хотя и хочет от нее это скрыть, но у него губы дергались, и я понял, что он еле сдерживается, чтобы не засмеяться.

Тогда я сам захохотал и постарался, чтобы это получилось погромче, как у настоящего мужчины. И вот тогда Юлия фыркнула и убежала, давно бы так. А мы наконец сели за стол, Волк почему-то был доволен и уже не грустил.

И вот с того вечера Юлия стала ко мне приставать с расспросами, да еще просила не говорить Волку о наших разговорах. А что я мог знать о втором хозяине? Да почти ничего! Но я заметил, что она стала будто бы следить за ним, случайно появляться возле двора, где тренируются гладиаторы, приносить еду, если Волк не оставался за общим столом. Потом я вдруг понял, что он нарочно уходит с ужина, чтобы девчонка позже сама явилась с миской каши в нашу лачугу. Неужели, Юлия ему нравится?

Может, у нее взгляд как у царицы? Что-то я не заметил. Конечно, она смотрит надменно и гордо, будто мы все должны перед ней кланяться, только и всего. По-моему царицы смотрят на так, а как… Да, откуда же мне знать! Но Волк ее всегда ждет и тоскует, если вместо нее приносит ужин рабыня.

Он тогда начинает беспокоиться и посылает меня узнать, где сейчас Юлия. И что с ней станет? Она так привыкла, что начала улыбаться с другими мужчинами, даже с рабами. На самнита Хартуса она вообще смотрит с восторгом. Ну, он всем женщинам тут нравится, говорят он похож на статую бога Марса.

Хартус – вольноотпущенник Закия, но обязан несколько лет на него работать, таков договор. У самнита здесь много подруг, ему можно брать любую рабыню, хозяин его тоже уважает за его силу и боевые навыки. Он приносил много денег и теперь, став свободным, помогает господину во всех делах, покупает новых мужчин, ездит в Помпеи на игры вместо Закия. Хозяин доверяет ему, как себе.

С Волком самнит вроде бы ладит, но теперь у них случаются мелкие ссоры и я, кажется, знаю из-за кого. Я ее понял, эту Юлию. Она любит дразнить мужчин, она смеется, хлопает ресницами и делает красивое лицо, но когда Хартус хотел ее обнять, она его царапнула по руке и обругала непонятными словами. Это его только распалило, и теперь он ей проходу не дает, везде караулит. Так и надо, будет знать!

А сегодня Юлия пришла к нам с красным сердитым лицом и чуть не плача. Волк встал и сразу же начал ее спрашивать, что с ней такое случилось, а она сначала не говорила, а потом Волк и сам увидел, что у нее запекшаяся кровь на губе, это самнит ее поцеловал грубо, она едва вырвалась. Тогда Волк зарычал и сказал, что убьет его и выскочил за дверь, и мы побежали за ним. Это была хорошая драка!

Все смотрели и боялись подойти, чтобы их разнять, а Юлия как смелая дурочка хотела вмешаться, но Закия ее удержал и велел облить мужчин водой. А потом сказал, что оба могут убираться вон, раз не ценят его доброту. Но вот когда Хозяин разобрался в чем дело…

О, как же я был доволен! Мудрость его не знает границ, он сразу сказал, что во всем виновата девчонка и нужно с ней что-то сделать за это. Эх, рано я радовался, никто не собирался ее бить лозой или лишать еды. Закия придумал другое.

Он просто сказал, чтобы она выбрала себе одного мужчину из двоих лучших бойцов и была с ним, а раз это ее свободный выбор, то другой не должен вмешиваться. Юлия тотчас завопила, что не согласна и так с ней поступать нельзя, и вообще она не будет жить с мужчиной, если это не ее муж. И тогда Фрия что-то шепнула на ухо господину, он кивнул и громко сказал, что мужчина, которого выберет девчонка обязан будет на ней жениться.

Юлия снова начала возмущаться и наговорила много непонятных слов, но Хозяин пригрозил ей более суровым наказанием, он уже знал, как с ней нужно себя вести. И тут случилось самое страшное! Я такого никак не ожидал. Я не сомневался, что девчонка возьмет Хартуса в мужья, потому что он похож на бога Марса, а мой Волк хоть и самый сильный, но весь в шрамах и смотрит на женщин угрюмо. Так вот глупая Юлия выбрала его. Она закрыла лицо руками и прошептала, что будет с Волком. А потом снова заплакала и убежала.

Нет, он правильно начал просить Закия отменить такое страшное решение, зачем ему эта вредная женщина, из-за нее столько хлопот. Но господин сделал строгий вид и добавил, что, если Волк и дальше будет один, то может заболеть и умрет, а он еще должен расплатиться за помощь в первые месяцы, когда Волк лежал больной, страдая от ран. Отменять свои слова Закий не стал, велел фракийцу забирать Юлию к себе и быть ей хорошим мужем. Я очень сочувствовал моему Волку, такое печальное событие.

Этого я и боялся, она заявилась к нам уже вечером, принесла еду и вела себя тихо-тихо, будто подкрадывалась. А потом сказала, что хочет поговорить с Волком наедине, хочет сказать что-то важное. Я сначала не понял, а Волк отправил меня за двери, будто я совсем чужой ему, а эта девчонка тут всем распоряжается.

Я был очень обижен и расстроен, но хозяин подмигнул, и мне сразу пришла в голову одна чудесная мысль. Все равно я их одних не оставлю, она же наговорит Волку всякой ерунды, и он станет во всем потакать этой чужестранке. А еще некоторые женщины могут околдовать мужчину, мне такое рассказывали, значит нужно быть настороже, а вдруг Юлия, и правда, нимфа, тогда она точно знает всякое колдовство.

Я забрался на крышу, уселся поближе к окну и приготовился слушать. Сначала было неинтересно, девчонка болтала свою чепуху про далекие страны, про то, что у нее никого нет и отец родной ее знать не хочет, что бабушка любимая умерла, оттого Юлия поехала в путешествие, чтобы забыть горе, а попала к нам. И еще про какого-то плохого мужчину, который ее обидел и женился на другой. Обычная женская болтовня.

Но я был настороже и продолжал слушать. Ага! Вот в чем дело, я так и знал, что она пришла неспроста. Юлия начала просить Волка, чтобы он на ней не женился, потому что у нее дурной характер и с ней трудно жить. Это сразу было понятно, хоть бы Волк ей поверил и мы остались как прежде вдвоем, можно без девчонок обойтись и так забот хватает.

Но Волк стал ей тоже что-то тихо рассказывать, но все больше пытался расспрашивать ее и даже утешать. Потом Юлия заявила как-то очень уж умно, словно важный торговец, у которого мы покупали лошадей:

– Больше я об этом говорить не хочу. Нельзя жить прошлым дольше, чем оно длиться. Надо уметь все осмыслить, извлечь уроки, оценить ущерб, все по полочкам у себя разложить и пытаться двигаться дальше.

Вот так я и знал, что она задумала сделать у нас уборку! Жалко, что Волк ее сразу не выгнал, а теперь попробуй-ка избавься от этой колючки. Я был так зол, что не сразу заметил, как наступила долгая тишина. Потом девчонка вдруг начала громко ругаться и заявила, если Волк заставит ее с ним лечь, то утром проснется в постели мертвым. Как она посмела угрожать!

А хозяин только посмеялся и ответил, что за ночь с ней и умереть не плохо. Наверно, он пошутил, и еще добавил, что не может нарушить приказ Закия и все равно сделает ее женой. Вот глупость, так мужчины и пропадают, никогда не стану драться из-за женщины, иначе могут ее потом мне же на шею и повесить, а я с рождения телом слаб.

Тогда Юлия строго сказала, что замуж согласна, но будет спать одна, потому что так привыкла. Может, ей сделать кровать в моем закутке, там бы она никому не мешала… Интересно, согласиться ли Волк? Он начал говорить что-то интересное, и я даже подполз ближе к окну, чтобы лучше все слышать.

– Проведешь хотя бы ночь в моей постели, а если не понравится, можешь спать одна, я не буду приказывать.

– Ты, наверно, храпишь, как слон и ворочаешься, у тебя маленькая кровать, мы не уместимся вдвоем, ты большой и меня раздавишь. Нет, я не согласна! Я так не хочу.

– До завтра я что-нибудь придумаю, перетащу сюда еще одно ложе, чтобы тебе было удобно. Завтра мы уже будем муж и жена, смирись.

– Это все случилось из-за тебя, нечего было драться. Пригрозил бы ему на словах.

– Хартус понимает только кулак! Будешь еще смотреть на него и тебе достанется.

– Попробуй меня хоть пальцем тронуть! Первобытный человек. Варвар! Дикарь! Я тебе устрою…

– Я не собираюсь тебя обижать, я хочу любить тебя. Но, если станешь улыбаться другим мужчинам, проучу.

– Интересно, как?

– Буду любить еще сильнее. Я могу за одну ночь взять тебя пять раз…

– Ну, уж нет! И с кем ты такое пробовал? У тебя куча женщин была? Ты вообще, здоров?

– Я здоров, как бык перед закланием! Иди же ко мне.

– Даже не мечтай, ты мне еще не муж… руки убери…

Конечно, потом девчонка притворилась, что плачет, она всегда так делает, когда что-то не по ней, я ее уже разгадал. А Волк и поверил, сел перед ней на пол и стал ее ножки гладить. Ох, как я был на нее зол! А потом началось самое обидное. Мой хозяин стал целовать ее колени и даже выше, а она вдруг заулыбалась и видно было, что она даже не думала реветь. А когда Волк поднял голову и посмотрел ей в глаза, она снова сделала грустное лицо и начала тереть глаза. Вот какая притворщица!

Нет, не могу я на это смотреть! Волк такой сильный, такой грозный и преклоняется перед низкорослой девчонкой, да у нее ничего нет красивого, даже грудь не очень видна, она ее прячет все время, закрывает тряпками, чтобы не тряслась при ходьбе, как у других женщин. И задница у нее маленькая, хотя круглая и нет живота, и худенькие руки, не знаю, что тут может понравиться.

Фу, какой стыд! Что он ей делает… точно смотреть не буду, неужели мужчина такое должен делать своей жене. Я тогда точно не женюсь. А она закрыла глаза и вздыхает, ей это нравится, наверно. Нет, я бы не так с ней поступил. Сначала бы грозно поговорил, а потом развернул спиной и встал сзади, все мужчины и кони делают так, я видел. И это мужчине должно быть хорошо, а не женщине. О, наконец-то она заговорила и хочет казаться умной, вспоминает великих героев.

– Где же твое копье, Геркулес?

– Готово к бою, богиня и промаха я не допущу.

– Надеюсь… ах… это слишком, но продолжай, продолжай.

Я не стал дальше смотреть. Они уже совсем разделись и теперь лежали в кровати, хотя лежала-то она, а Волк работал и тяжело дышал. Наверно, нелегкое это дело – любить женщину. Вот так всегда. Мужчине вечно достается самое тяжелое дело, ну, понятно, мужчина сильнее, так ведь и этой девчонке можно бы немного постараться.

Зря Волк разрешил ей отдыхать, так и привыкнет, что только он трудится. Все… теперь она стонет и бормочет всякую чепуху, а Волк смеется. Я так рад, что он повеселел. Хоть какая-то польза от капризной чужестранки.

Пчела откуда-то взялась. Вот же пристала, как еще одна лесная приблуда! И вторая следом… Что тут вам – сладкую воду разлили? Кыш! Надо спрыгнуть с крыши и проверить заросли у ограды, может, где-то у них гнездо. Все-таки день сегодня хороший, много забавного случилось.

Ничего, как-нибудь и к Юлии привыкну ради моего Волка, она иногда смешные слова говорит и пытается меня по волосам погладить. Может, она не такая уж вредная.

Посмотрим… Посмотрим…